Просто из прошлого он получил очередное сообщение, оно касалось Генриха, да так его на самом деле и звали – Генрих Юрченков. В заповеднике имя переиначили на Геннадия, Гену. Работал он пожарным на красной машине в заповеднике. А до этого – настройщиком органов где-то в Прибалтике. Тоже был в партии геолога Петрова. И когда в кружке мечтателей о новом заповеднике за чаем распределяли будущие обязанности, ему отводили ту же роль – пожарного, а по совместительству и музыканта. И даже всерьез раздумывали, как доставить и установить хотя бы крошечный орган в заповеднике. Это было бы в высшей степени оригинально. А если бы еще они смогли привлечь к делу создания нового заповедника экологически ориентированных композиторов, то это было бы вообще прекрасно. На это сам Генрих отвечал, что можно обойтись и существующими произведениями, хотя бы того же француза Мессиана, его «Каталогом птиц», к примеру. Этот католик-француз почитал птиц, как первых музыкантов на Земле, певших во времена, когда их слышали не люди, а только всевышний. Он сорок лет ходил по лесам за птичьими песнями. И сочинил семь тетрадей «Каталога птиц». Впрочем, сам Генрих считал эту идею уж слишком запредельной – установку органа. И ободрял кружковцев сравнением Байкала с космическим органом, которому люди в общем-то и не нужны. Музыка его самопроизвольна. Петрову нравилась эта метафора. Хотя он слушал не только Байкал, но и фламенко и сам наигрывал это на гитаре.
И Шустов вернулся, чтобы купить билет, свободного времени еще было достаточно. Хотя любителем органной или вообще классической музыки он и не был.
Зал оказался небольшим, уютным, светлым. В воздухе носились ароматы духов. Почти все места были уже заняты. Шустову достался последний ряд. Он устроился поудобнее. Сидел, озираясь. В зале слышен был сдержанный гул голосов, кашель, скрип сидений, шарканье. Иногда раздавался детский плач. Шустов разглядел молодую маму с маленьким ребенком на руках.
– Все правильно, – говорила женщина в вечернем платье слева своему спутнику с лысиной. – Надо приучать с младых ногтей.
Тот что-то ворчал в ответ.
– Даже рекомендуют прикладывать наушники с классической музыкой к животу, – продолжала женщина.
– К чьему? – не понял ее спутник.
– Беременному.
– В смысле?
– К беременному животу.
– А, да. И надои, я слышал, увеличиваются, – отозвался он.
– Что? – переспросила испуганным шепотом женщина.
– Если на ферме крутить музыку, Моцарта там, или…
Шустов покосился и увидел багровеющее лицо нарядной женщины. Она так ничего и не ответила, лишь покосилась в свою очередь на Шустова и обмахнулась настоящим веером.
Вышла ведущая в длинном платье и коротко рассказала о японской органистке, о произведениях, которые она исполнит. И затем появилась эта японка. Она была хрупкой, невысокой, с распущенными короткими волосами, в черных брюках, белой блузе и в темной накидке, отороченной искрящимся мехом.
Поклонилась под аплодисменты, сказала, что не первый раз здесь выступает, любит этот город, орган, созданный немецкими мастерами, Байкал, зиму и всех иркутян.
Затем она заняла место за органом, некоторое время сидела неподвижно при полной тишине зала – и вот заиграла.
В мозгу Шустова сразу же вспыхнули огни, или даже это были огни на каких-то вершинах, огни в снежной ночи. Однажды он видел такие, идя по льду Байкала, возвращался из зимовья, стоящего в устье речки, налаживал телефонную связь с центральной усадьбой. Упавшее дерево в одном месте оборвало провод. Думал быстро сбегать на лыжах туда и обратно, но припозднился, устал и вот еле тащился. И вдруг справа и пошли эти сполохи, на вершинах заснеженных гор. Наверное, так ярко вспыхивали, восходящие январские звезды. Но тогда ему померещилось, что это какие-то другие огни… невероятные, как и сейчас, в костеле, похожем на космическую ракету. И ею управляла хрупкая женщина. Из-под ее пальцев рвалась эта сотрясающая все энергия, вечно юная, но и какая-то изначальная, древняя. Она была чиста, как волна Байкала. Как первый снег, залеплявший оконце зимовья на горе Бедного Света. И сквозь него горел язычок керосиновой лампы, трепетал как бы в прозрачных женских ладонях. Музыка и вихрилась снегом. То снегом, то огнем. И весь мир был первым снегом, и морем, и ветром… Эти снежинки обжигали лицо, исчезали, но снова откуда-то возникали.
И нарастал какой-то шум. Он шел от далеких вершин с огнями. Ширился. Наверное, так надвигается лавина.
Но это было что-то другое. Великий шелест. Да шелест и шорох множества сильных крыл.
И сквозь снег и тьму летела стая невидимых птиц.
Они молчали.
Молчали.
Молчали.
…Как и Шустов после концерта. Выйдя, он побрел куда-то бесцельно, вспомнил, что отключил мобильник, когда входил в костел, и хотел теперь его включить, но передумал.
Некоторое время он шел по набережной, выбеленной снегом. Потом перешел на другую сторону и, увидев железнодорожный вокзал, свернул к нему. В кафе на вокзале долго сидел и пил горячий кофе. Потом дремал в зале ожидания. И уже под утро взял такси и на вопрос, куда ехать, ответил:
– В Листвянку.
