Эта фантастическая картина завораживает тем, что странным образом напоминает солнечные волны Байкала, солнечные волны юности, солнечные волны тайги. И тело Шустова пронзает давнее предчувствие счастья, и он испытывает мгновенное возвращение жадности – жадности, с какой озирал горизонты явные и мнимые. Каким огромным и волшебным был мир. И Байкал грохотал сказочным морем, морем иных эпох, морем шаманских сказок, над которым летал смешной и нелепый черноволосый луноликий последний, ну или предпоследний, эвенк заповедного берега – Мишка.
Он вспомнил и его фамилию – Мальчакитов.
Мишка Мальчакитов, так его звали. Он и был проводником в дикий мир Байкала, тайги. Да-а-а…
Хотя в те времена Шустов и не смог бы назвать себя другом этого эвенка. Так, знакомым. Мишка слишком любил огненную воду, водил дружбу с заповедными забулдыгами. Шустову тогда было не до этого. Он размышлял.
Размышлял о
Правда, правда. Интересно. Ведь он даже и повесть какую-то писал. Кристину тогда вызвали в Ленинград телеграммой о якобы захворавшем серьезно дедушке. На самом деле ее хотели «спасти», вытащить из тайги в цивилизацию. Ну а Шустов в тоске по улетевшей белокожей студентке, бросившей учебу и удравшей в заповедник, и давай кропать что-то в тетрадочке, ага, однако…
И сейчас он даже вспомнил, как называлась его первая повесть: «Первый снег», а как же иначе.
Шустов отхлебывает крепкого чая, глядя сквозь пар на улицу. В номере солнца нет, но его много где-то там, на улицах Сеула. Сеула или Луны. Какая разница? Ведь они явно где-то на другой стороне мира.
История Мишки Мальчакитова проста и загадочна.
Жил-был мальчик эвенк. Родители его отправились на свадьбу к родственнику через Байкал на моторной лодке, да и потонули. И остался Мишка вдвоем с бабкой Катэ – Катериной по-русски – на острове Ольхоне. Бабка про этот остров рассказывала всякие сказки и песни напевала.
Потом дядька Мишки устроился работать лесником в заповедник, и бабушка с внуком переехали к нему и его жене.
Пришло время, и Мишку отправили учиться в Иркутск в зооветтехникум, но смог он там пробыть только до зимних каникул и в заповедник подался, сначала на остров Ольхон, а оттуда уже и в заповедник, и больше в техникум носа не показывал.
В восемнадцать лет ушел Мишка в армию, служил в даурских степях поблизости, тосковал о тайге, море; несладко ему приходилось. И, вернувшись, он на радостях запил…
Когда-то эвенкам принадлежал весь этот берег, кочевали с оленями, охотились. У Мишки и прабабка здесь жила, на Южном кордоне, то есть там, где сейчас этот кордон, а раньше было становище. И бабка была великой шаманкой Шемагиркой.
В заповеднике только и осталось эвенков: семья Мишкиного дядьки да еще начальница местного аэропорта Светайла, и то лишь наполовину эвенкийка, темная личность, все что-то плетущая против целого мира, своеобразная оппозиция директору и его партии… Еще там, в поселочке на заповедном берегу, была и партия замдиректора, рвущегося к власти. Ну и народная, так сказать, сила во главе с бывшим геологом, а потом электриком и пекарем Петровым. Хотя… далеки они были от народа на самом деле, как декабристы, проповедуя идеи созерцательной жизни и заповедника нового типа, в котором бы не было никакого шанса всяким хватам, – некий русский вариант нирваны, что ли… Нет, конечно, скорее то самое нестяжательство Авакумовой закваски. Народ их и не поддерживал, Петрова, его миловидную жену, секретаршу Любу, настройщика органов из Таллина… как его… А еще лесничего… Прасолова? Да, тщедушного Прасолова с женой. И ученого-соболятника Могилевцева. Народ шалил с сетями, постреливал зверя, толкался изо всех сил локтями-ногами, выбивал всякие поблажки, обзаводился моторами, телевизорами, коврами и хрусталем…
Хм, когда-то это было модно: яркие ковры во всю стену, сервант, ломящийся от хрустальных фужеров-ваз-тарелок… Советский достаток. И автомобиль, разумеется. На стене фото из Сочи. Еще желательно собрание сочинений каких-нибудь прославленных писателей, монолитное, со склеившимися страницами…
Петровская партия быстро раскололась, как только лесничий Прасолов получил должность сначала исполняющего обязанности главного лесничего, а потом и главного лесничего. Настройщик органов оказался бегающим от алиментов донжуаном, – и ведь его арестовали и осудили. Шустов, тоже приверженец петровских идей, ушел в армию, а потом и уехал в Ленинград к Кристине, где пытался сочинять – ведь были же у него, по мнению Петрова и Могилевцева, задатки, да в начале девяностых с головой нырнул в бизнес вместе с армейским товарищем Ильей Гороховым… Надо было выживать. Большой город требовал больших жертв. И ему были принесены в жертву все ненаписанные рассказы о Байкале, армии, об эвенке Мишке Мальчакитове. Куда-то затерялись и те записи, которые он собирал о Мишке, когда случилось… Что случилось? Да просто грянуло его возвращение. Мишка вернулся на самолете.
То есть…
