Шустов читал в те времена Еврипида, особенно ему нравилась трагедия о Дионисе, как его не принимали, а он совершал разные чудеса, ввергая одних в безумие, других карая смертью. Рефрен он полюбил: «Безумье? Пусть. В нем слава Диониса».
И здесь, на берегу сибирского моря, разыгрывалось как будто продолжение этой драмы.
Милиционер оказался в самолете прикованным наручниками к сиденью. А Мишка шествовал по поселку, сопровождаемый удивленными возгласами, улыбался, здоровался со всеми.
В это время от пирса готовился отвалить катер с командой, не похмелившейся и оттого злой и унылой. И Мишка спустился к пирсу, прыгнул на палубу отчаливающего катера и был таков.
В заливе уже поднималось волнение, дул култук, а может, и отдаленную сарму наносило. Когда-то эта сарма целые баржи с рыбаками вышвыривала на скалы. Настоящие волны носились с белыми гривами в открытом море, где качался, как игрушечный, катер. И следом за ним отчалила моторная лодка с освободившимся милиционером и Андрейченко. Хороший был этот парень милиционер… фамилия… Семенов, потомственный мент. В зимовье он рассказывал свои ментовские истории, про отца-опера, подружившегося с рецидивистом и поплатившегося за то жизнью. Поплатился и Семенов. Не надо было ему гнаться за эвенкийским Дионисом…
Шустов ставит на стеклянный стол пустую кружку, допив весь чай без остатка, шуршит ладонью по щетине, глядя на байкальские огоньки в окнах корейских многоэтажек, которыми, как горными стенами, зажата краснокирпичная церквушка с зеленой черепичной крышей. На здании слева в люльке висят рабочие в оранжевых комбинезонах, чистят огромные окна. Снизу за ними наблюдает какой-то начальник в темной обычной одежде, но с оранжевой каской на голове.
И внезапно Шустов думает, что не удивился бы, увидев спускающегося на веревке по стеклянной стене эвенка Мишку Мальчакитова.
– На самом деле, – бормочет он хрипло и прокашливается, – ведь Мишка может быть жив.
И Шустов должен был рассказать о нем всем, да не смог. Хотя тот же Петров буквально требовал от него этого. И Могилевцев сетовал, что Шустов зарывает, как библейский нерадивый слуга, свой талант. Шустов в письмах жаловался на всякие трудности литературной жизни, на бедность и так далее. Но Петров сурово отвечал, что это обычная трусость. А Могилевцев приводил в пример шаманов. Есть такое понятие – шаманское призвание. С тем или иным человеком случалось подобное: он начинал испытывать тоску, слышать какие-то зовы, уединялся где-либо в лесу, в горах, видел фантастические сны – короче, слегка сходил с ума. Сведущим людям было ясно: его призывают в шаманы. Но не всем это было по сердцу. Только под пером комсомольско-партийных агитаторов шаманская жизнь была якобы сытной, лживой, почетной. На самом деле большинство шаманов вели нищенскую жизнь, ведь им не дозволялось даже охотиться. Бери то, что тебе дадут сородичи. А если не уделили часть оленя, тюленя? Ну голодай, собирая травы, ягоды, пробавляйся грибами и желательно – мухоморами. Шаману суждено не сыром в масле кататься, а петь на ветру, звенеть тонкой жилкой, такой таинственной антенной, принимающей позывные далекой прародины всех эвенков – березовой звезды Чалбон. Некоторые пытались от такой почетной обязанности уклониться. Но рок их неумолимо приводил на шаманскую стезю. А нет – так и губил.
И творчество похоже на шаманство. С этим горячо соглашался Петров, сам не чуждый сочинению песен и гитарных наигрышей в духе фламенко.
Ну что ж, а вот Шустов похерил эти все зовы – и выжил. Да и неплохо живет. Кристину иногда одолевают какие-то приступы, панические атаки после краха в конце девяностых, когда им пришлось все распродать и пробавляться пенсией ее родителей. Но потом-то Шустов занялся новым бизнесом – торговлей дубленками и шубами якобы из стран Скандинавии, ну и там Италии, а на самом деле пошитыми китайскими руками в секретных цехах. И они забогатели. Переселились в Петродворцовый район, купили «опель» для городских поездок и внедорожник «судзуки» для поездок за город, в янтарные леса вокруг залива и даже в Карелию. Ну и прочее, прочее…
Шустов следит за рабочими в люльке, различая лунообразные корейские лица.
Есть люди, вокруг которых действительность начинает вихриться. Таков и был Мишка.
Кристина появляется только вечером. Удивленно смотрит на Шустова.
– Ты что, так никуда и не выходил? – спрашивает, раздеваясь в прихожей.
– Расхотелось что-то, – отвечает Шустов.
Он все в том же белом махровом халате, так и не снимал его.
Кристина оживленно говорит, что зря, на улице великолепная погода, сухо и солнечно, вчерашний снег только на задворках остался. Шустов спрашивает, впору ли ей новые сапоги? Кристина отвечает, что сапоги хороши, но давят на косточки, это вечная проблема, надо делать операцию.
– Ты помнишь Голикова? Поэта? – спрашивает Шустов.
– Алкоголика с такой пегой бородищей? Островитянина?
