– Ах, но какой вы молодчина! – одобрила дама. – Это поистине царский подарок.
Я потащила Мишку в раздевалку. Мы быстро оделись и напутствуемые добрыми пожеланиями, вышли в вечернюю уже метель. Валенки я несла сама, не доверяя Мишке. С ним явно что-то случилось. У него же пластина в голове, вспомнила я. Мы пошли в снежных вихрях – как будто в материализовавшихся звуках той музыки, что слышали в костеле. Я пробовала говорить с Мишкой, но это было бесполезно, он молчал, передвигался, как истукан. Того и гляди снова заснет. Вскоре мне стало понятно, что мы не дойдем до дома. Мне было плохо, как обычно в начале критических дней. Я с омерзением чувствовала, как платок уже намок и пропитываются трусики… И когда мы сели в такси и проехали несколько минут, я ощутила противный запах этого цунами, восходящий снизу. Такси нам, конечно, подослали добрые духи, Сэвэн, короче. Сами бы мы точно не дошли.
В доме я быстро скинула куртку, размотала шарф, схватила кипятильник, включила его в розетку, а витой конец сунула в ведро. Мне нужна была теплая вода. В шкафу я нашла старую простыню, разорвала ее. Так-то обычно я пользовалась ватными тампонами и марлей. Но сейчас просто не успела подготовиться.
Смотрю – а Мишка сидит в одежде на покосившемся стуле у двери.
– Ты что? – спрашиваю. – А ну давай раздевайся. Или куда-то собрался.
Мишка только и ответил:
– Кук!
Я не была уверена, что он когда-нибудь снова заговорит по-человечески.
– Давай раздевайся…
И я стала стягивать с него дедушкино пальто, потом калоши. Заставила его встать и вытолкала в комнату, подвела к кровати, и Мишка сел на нее. Я вышла, вернулась, а он уже лежал и спал беспробудно. Мне пришлось еще стаскивать с него валенки.
Но какой дурень! Зачем-то вручил этой музыкантше соболей. Что с ним стряслось?.. А кто она, японка, что ли? Или китайка, ну китаянка? У нее и так всего вдосталь.
Вода согрелась, и я наконец-то смогла вымыться с розовым душистым мылом над тазом, прочно закрыть цунами чистыми тряпками, надеть свежие трусики. Потом я затопила печь, приготовила ужин. Но Мишка не просыпался, и я поужинала одна. Что ж, он потратил ужин – и не один! – на эту музыкантшу. Пусть спит голодный.
И тут я вдруг сообразила, что сегодня наше дежурство… Да и вчера, и завтра, мы же ежедневно, то есть еженощно дежурим, ну то есть тунгус этот. Что же делать? Я посмотрела на часы. О, как мне не хотелось после ужина, горячего чая, разомлевшей, полусонной бежать куда-то в метель. Я даже заплакала от тоски. Утирая слезы, пошла будить Мишку.
– Проснись, ты, слышишь, тунгус! Эй! Тюфяк! Да что с тобой стало?!
Мишка – ни гугу. О боже. Я огрела его кулаком прямо по башке. Он только зачмокал. Да что ж это такое, а?! И тогда я догадалась крикнуть ему прямо в ухо:
– Кук!
Крик возымел волшебное действие! Мишка сразу перестал похрапывать-посапывать, как-то сморщил лицо, сдвинул брови, заегозил ногами – и открыл глаза. Прямо мне в лицо глянул и сел на кровати.
Я отошла, глядя на него как на мертвеца… этого Лазаря. И черт дернул меня пробормотать:
– Пой Лазаря.
Хотя я толком и не знала, что это означает. Что-то слыхала о том, как Христос оживил какого-то Лазаря. А мама моя отвечала отцу, просившему у нее иногда с утра на выпивку после праздника: «Ну, ожил, запел Лазаря».
И Мишка опустил ноги на пол, посмотрел на меня совершенно серебряными глазами и запел.
Меня сперва охватил просто дикий ужас. Слова клокотали у него в горле и вырывались с какой-то безудержной силой. Сначала я подумала, что это тот же язык, на котором говорила музыкантша. Но потом поняла, что это мой родной язык. Ну наполовину родной. А я его почти и не знала. Папа только под хмельком переходил со мной на этот язык, даже брался учить меня. Но трезвый забывал свое обещание. И я так и не знала родной речи. Но кое-какие слова понимала.
Мишка пел и пел. Голос его прочистился, стал сильным. Жилы вздувались на шее. Глаза лучились серебряным светом, нос слегка загнулся, как у хищной птицы.
Я была в полной растерянности. Потом решила, что надо бежать вызывать «скорую». Но Мишка не проявлял никакой агрессии. Просто пел. Я слушала, не смея не только слова сказать, но даже шелохнуться. Я уже почувствовала, что происходит какое-то невиданное волшебство. Неслыханное… Песня Мишки вырастала прозрачным мощным столбом, и в нем порхали птицы и бабочки, летели листья, курчавились облака, сверкали звезды, и серебряные рыбы, танцуя на хвостах, шли вверх по реке… Да, я ведь угадывала некоторые слова: осикта – звезда; дэги – птица; бирава солоки́ – вверх по реке; лэрэкчэ нэ авава – бабочка; дэктэ – опавшая листва; того – огонь; ламу чагидалан – за морем; ламулдули нэнэктэдери – мореплаватель; монго – морская лодка; бур – остров; буни – мертвец; эден – хозяйка; ирэктэ – лиственница; урэ хэрэн – подножие горы; ды́гит эдын – горный ветер…
И я могла только вообразить, что же там происходит, в неведомом мире Мишкиного сознания.
О дежурстве я напрочь забыла. Стояла как вкопанная, слушала. А Мишка пел и пел, иногда задирая по-волчьи голову, похлопывая себя локтями по бокам.
