И когда песня стала вроде бы ослабевать, затихать, Мишка вдруг подхватился и пустился по комнате. Он танцевал вокруг меня, умудряясь не задевать за кровать, за меня, за шкаф темного старого дерева, за трельяж с россыпью всяких штучек на полке, флакончиков, расчесок. И я не расхохоталась, не завизжала от страха, а, наоборот, почувствовала, что и в меня входят какие-то токи, и меня захватывает какой-то ритм кружения, пения. И едва удерживалась, чтобы и самой не пуститься в пляс.
Но это уже было бы абсолютным безумием.
И я ограничилась тем, что виляла бедрами, стоя на месте, качала плечами и прихлопывала в ладоши. А Мишка кружился в полном упоении или отупении, уж не знаю, как это расценить.
И, кружась, он начал сбрасывать с себя одежду, свитер, рубашку, потом штаны. Как это умудрился ловко выскочить из штанин и не запутаться, не упасть? Сбросил и солдатские или арестантские трусы. Тут и мне стал виден оплотнившийся столбец его пения. И Мишка схватил меня за руки, заставил вначале кружиться, а потом потянул мою кофту за рукава.
И вскоре я уже была голой, только в трусиках, набитых подкладкой из старой простыни. А потом и без них уже пританцовывала рядом с Мишкой… И он охватил меня лапами по-медвежьи, поднял и понес на кровать. А ведь мне нельзя было! Я никогда этого не делала с Китом, даже если ему очень хотелось. Это же скверно, опасно, наверное…
А Мишка ничего не хотел понимать. Ноздри его раздувались. Он сжимал мои груди, целовал мою шею… И пусть утонет в цунами. Я закрыла глаза, не в силах сопротивляться.
Утром я очнулась, как в гробу. Так было тихо, глухо. Уж не мертвецы ли мы? Я покосилась на Мишку. Он лежал рядом, раскинув руки, как крылья, чернея подмышками, грудь его поднималась и опускалась. Кажется, жив. И я жива. Но простыня под нами в крови. Ох ты…
Мишка вылез из нашей берлоги, когда я уже развела огонь в печи. Убирая волосы за уши, я оглядывалась на него снизу, от печки. Он смотрел на меня.
– Чего это так… тихо? – хрипло спросил он.
И я расслабилась.
– Фу-ух…
Думала, он снова начнет птицами кричать, рычать медведем, хоркать и петь, как целый лес. Да еще шуметь байкальской волной, стучать камешками…
Мишка напялил одежду, валенки и вывалился на улицу. Вскоре он вернулся, поеживаясь.
– Ая! Занесло все.
– Что ж хорошего? – возразила я.
– Медведю спать хорошо, – сказал Мишка.
Поспел чай, я поджарила вчерашние макароны на подсолнечном масле, с луком, достала вчерашнюю кабачковую икру, и мы уселись за стол.
– Миша, – сказала я, – что… что это вчера было? Что с тобой случилось?..
Он чисто просто смотрел на меня, и овал его смуглого лица слегка серебрился.
– Ты помнишь вообще-то? – осторожно спрашивала я.
Он нанизывал на вилку макароны.
– Ага, все помню, как же.
– Мы орган слушали, – напоминала я.
Он кивал.
– Потом ты отключился…
Миша улыбнулся, мотнул головой.
– Не-а, зачем? Подключился.
– К чему? – спросила я растерянно.
Миша с хрустом ел подрумянившиеся макароны, пожимал плечами.
– Ну а потом ты подарил соболей органистке! – выпалила я.
Миша важно кивнул.
– Ага.
Моему возмущению не было предела.
– Как это «ага»?! Ты в своем уме? У нас дрова заканчиваются… и вообще. Ты же собирался снаряжение там всякое разное купить… И вообще мне все дарил.
– Не, – сказал Мишка, – хозяйку надо было отдарить.
– Какую еще хозяйку?!
– Энекан-того.
– Это чего такое?
– Бабушка-огонь.
Я хлопала глазами. Но Мишка мне медленно все объяснял. В оленных трубах, по его наблюдениям, полыхал огонь, только не горячий, но и не холодный. Повелевать огнем может Энекан-того, Бабушка-огонь. Оттого так эривуны – оленные трубы – и гудели, вот как труба в морозную ночь, когда сидишь в зимовьюшке, топишь железную печку. Точно. Любой огонь – говорит, надо только слушать. А уж там, в костеле было много огня, море огня… И Мишка понял, что надо его переплыть. Пошел искать лодочку. Не было нигде. Но смотрит – мужик с красными бровями, щекастый, с вздернутым носом обдирает большую березу. Подошел, спросил. Тот как-то так клокотнул: бл-бл-ва-ва-хх-ччч. Ну, Мишка не понял. Спросил про лодку. А тот продолжает драть бересту… И вдруг Мишка смотрит: бежит горностай с какой-то нитью в пасти. Мужик снова забалабонил, на нить указал, Мишка схватил. Оказался – корень черемухи, по запаху установил. Мужик взял у него нить – и давай сшивать бересту. Промазал чем-то швы. Лодочка и готова. Дал весло. Мишка отчалил. В огненное море…
Я слушала эту сказку, перестав есть. Мишка ел и молчал.
– И что? – спросила я.
Он пожал плечами, поморщился.
– Тут я забыл, ага.
– А о чем ты пел?
– Когда?
– Когда мы вернулись?
Миша подумал.
– Не знаю. А ты слышала?
– Еще бы! Ты так голосил на все лады. Думала, неотложку вызывать надо.
Миша помолчал.
– Не, зачем вызывать. Одё, нэлэму. Видно, о том и пел, что там было потом.
– Потрясающе!..
