И Мишка опять задрал голову. Я расхохоталась, схватилась за каракулевый воротник, потом за хлястик. И только тут Мишка обернулся. Между нами летел снег. Мишка глядел на меня сквозь хлопья. И я тут же велела себе запомнить это бронзовое лицо, какое-то остановившееся, бесстрастное, как у индейского вождя из американского кино, – и трепещущие снежины. Запомнить: лицо неподвижно как камень, а снежинки порхают живые.
– Кого ты там увидеть хотел? – спросила я, кивая вверх.
Мишка поднял глаза и внимательно посмотрел на снежинки. И в этот момент мне стало как-то не по себе, настолько он был серьезен, сосредоточен и так он, оказывается, был взросл, много старше меня, бесконечно старше, хотя мы и были вроде одногодки когда-то… Да, но с тех пор время шло как-то не так, не одинаково для него и для меня. Это меня поразило. Даже почудилось, что передо мной не Мишка Мальчакитов, не Клыкастый Олень.
И я невольно пролепетала:
– Михаил?..
– Куда ты бежишь? – спросил он.
Я кашлянула в варежку и ответила:
– Да за тобой. Если ты пойдешь, то и я с тобой.
Миша кивнул.
– Ладно, как хочешь.
И мы пришли на рынок, долго толкались там, бродили среди рядов, где чем только не торговали, несмотря на холод и снег, но связной Тарасыча, тот малец востроносый так и не появился.
– Может, его уже арестовали, – с облегчением предположила я.
И мы пошли восвояси, купив у какой-то тетки в пуховом платке и телогрейке еще одни валенки – для меня. Дом уже плохо держал тепло, и полы быстро настывали. Валенки были серые, мягкие. Мишка очень одобрял мою покупку, все щупал валенки, запускал внутрь руку.
– Ты уж прям на них молишься, – заметила я.
Мишка загадочно улыбнулся:
– Валенки не только ногу согревают. От них мусун идет бэе.
– А?
– Бэе.
– Что за бай, Миша?
– Зачем бай, бэе – мужчина.
Я соображала.
– От валенков?
Даже русский язык от неожиданности забыла.
Миша кивнул.
– Кто тебе говорил? – продолжала недоумевать я.
Он ответил, что бабушка Катэ.
– Как, тебе, мальчику, прямо и говорила про это?
– Зачем, не мне, а своему сыну Кешке, дяде Иннокентию, ага. У них с Зоей детей все не было. Она, энекэ Катэ, его и учила.
Я поинтересовалась, а как девушкам… женщинам это? Она не говорила?
– Не, – ответил Миша. – Но думаю, тоже хорошо, ая. Проверим?
Я засмеялась, смех у меня получился такой утробный, из живота мой смех шел. Нет, я его уже любила, я его хотела, этого востроносого зверька…
Мы взяли немного правее, возвращаясь с рынка, чтобы зайти в магазин за красками. Но магазин был закрыт.
– Сегодня нам не везет совсем, о-ё, – сказал Мишка.
– А по-моему везет, – ответила я.
Мы шли по заснеженной улице, и Мишка вдруг буквально остолбенел. Я тоже остановилась.
– Чего ты?
Он кивнул на шпиль польского костела.
– О-ё! Там оленные трубы и есть.
И он наконец объяснил, что это такое – орган! У них в заповеднике работал пожарный Генрих, ну или Гена, как его все запросто называли, курносый насмешливый мужик откуда-то из Прибалтики, однажды он повез Мишку, повредившего ногу на лыжной прогулке, в далекую больницу по ледовой дороге через море на своей красной пожарной машине, потому что не могли больше найти машин и никто не желал везти Мишку, сомлелого, бледного от потери крови – сильно коленку разорвал, напоровшись на сук, летел с горы как на крыльях, хорошо вообще-то на лыжах бегал, хотел стать браконьером, как один знаменитый эвенк. А Генрих этот повез. И тетка Зоя поехала. Дорогой она и расспрашивала Генриха про этот лес оленных труб, который он умел чинить. Это Мишка так понял: лес оленных труб. Дядька Кеша научил Мишку мастерить эривун; сдираешь бересту, сворачиваешь ее и потом втягиваешь с силой воздух, и скоро тебе изюбр отзовется, если у него гон. Вот как. А там, в Прибалтике, то ли в Риге, то ли в Таллинне, в церквах и стоят такие эривуны. Генрих починял их и умел даже играть на них. И Мишка потом мечтал услышать такой лес оленных труб, эривунов. Но, когда учился полгода на зоотехника в Иркутске, так и не смог услышать…
– А давай сейчас и зайдем? – предложила я.
– Не, – отказался Мишка.
– Почему?
– Одё, нэлэму.
– Да почему одё?! – воскликнула я.
– У меня уже добыча есть, – ответил Мишка, – соболя за пазухой.
– И что? – не могла уразуметь я.
– Как что? На эти эривуны тоже кто-то прибежит.
– То есть?..
– Зверь! – ответил Мишка. – Не знаешь, что ли: как шаман камлает, то в чум со всех сторон собираются космические звери и люди. А шаман только поет да в бубен колотит. А тут – целый лес эривунов! О, какая охота, ага.
Мишка тихо засмеялся, глядя на мое глуповатое, наверное, растерянное лицо.
– Хватит меня дурить! – потребовала я. – Не строй из себя шамана, пожалуйста. Сам говорил, нет еще посвящения. Да и органист – какой он шаман? Музыкантов в мире много. Что они, все шаманы?
Мишка подумал и сказал:
– Не все, видно, посвящены, но все в учениках, ага.
Я смотрела на него.
– Интересно… То же можно сказать и про художников?
Мишка кивнул.
– Но среди музыкантов их больше.
– Ладно, – решительно сказала я, беря его за руку, – пойдем. Да не дрейфь ты, может, сегодня и нет музыки.
