У Лиена была страсть к живописи. В молодости он и сам рисовал, но потом оставил это занятие, предпочтя лишь собирать чужие картины. Он был профессором, преподавателем, главным врачом-отоларингологом. Но дом он хотел купить не для себя, а для отца. Его отец, кунаширский рыбак, был стар, но крепок. Его просолили насквозь тихоокеанские ветра. После смерти жены он перебрался к сыну, думая разогнать тоску. Но жизнь в современной квартире оказалась для рыбака сущим наказанием, он начал попросту задыхаться среди бетонных стен на восьмом этаже. И в конце концов поставил ультиматум: либо он уезжает на Кунашир и будет там жить хоть в хижине, либо сын покупает ему деревянный дом с печкой. Что ж, именитый профессор мог удовлетворить каприз старого родителя.
Дом ему тоже понравился. А за портрет Мишки в снежинках он предложил фантастическую сумму: триста рублей. Я онемела, услышав такое. И профессор просил показывать ему новые работы.
С домом решено было так. Во-первых, его еще посмотрит Чой Сок, то есть отец. Во-вторых, я могу до весны жить здесь, а если меня не смутит соседство со стариком, то и вообще никуда не съезжать. Картину Лиен попросил завернуть. Я растерялась, не зная, во что ее завернуть. Но Артем Михайлович сам предложил взять из шкафа какую-нибудь простыню.
Щеки мои пылали, когда я прощалась. Вернулась в комнату. Глянула – на столе три красненькие бумажки. Я засмеялась прямо-таки, как будто узрела чудо. Но в самом деле… это было невероятно! Я даже про Мишку забыла напрочь. И вдруг дверь заскрипела… Леденея, я обернулась.
– Ох, мамочки!.. Я чуть не описалась! – воскликнула я, увидев Мишку.
Он был в одной рубашке. Спокойный.
– Ах, как же ты забыл одеться!.. Там же страшный мороз!..
– Ничего, ага, – сказал Мишка. – От Микчан согрелся.
– Это… чего такое? – не поняла я.
– Кабарга.
– Где?
Мишка улыбнулся и ткнул пальцем вверх.
– Там.
– Ой, да ладно тебе! Все меня дуришь, Мишка. А вот посмотри!
И я показала ему веер сторублевок.
– Что, покупатель был? – спросил Мишка. – Дом купил?
Я засмеялась, запрокинув голову.
– И дом купит. А пока он купил мою работу!
– Какую работу?
– Да портрет твой, чудик! Тот, в снегу! Купил, купил, купил! Пойдем скорее, собирайся!
– Куда?
– В магазин! Купим сгущенки, масла, муки, сметаны. Я напеку оладий. Мяса купим, накрутим пельменей. И вина купим. Марочного.
– Зачем? – спросил Мишка.
– Пень ты лесной, Мишка! Это же мой первый гонорар!
– Так это… твою картинку купили, что ли, ага?
– Ага, ага, ага!
Я поцеловала его.
– Ая, – сказал Мишка.
Одеваясь, я рассказывала ему о корейце, о том, как он нацепил очки, как щурил свои глазенки из раковин. И как потом по-царски отсчитывал сторублевки. Говорила, что теперь ни к чему вообще искать работу, что я вообще брошу детский клуб… Но тут я спохватилась. Нет, надо еще вступить в союз художников, а то могут посадить за тунеядство, как посадили поэта Бродского. Хватит с нас и одного сидельца!
– Бродского? – переспросил Мишка.
– Да тебя!
– Я не поэт, – сказал Мишка. – И не сиделец. А уж бегун… И надо мне бежать дальше.
– Чиво? Чи-во?
– Да так, ага. Раз старик корейский сюда придет.
– Ну, это еще когда… К весне. И мы другой дом снимем. У нас теперь будут бабки, – твердо пообещала я.
Мишка испуганно посмотрел на меня.
– С ним еще и бабушки придут?
Я хохотнула:
–
– Ну, это… ага, были. Антон там, Павлуха, Ромка… ему ногу перебило стрелой.
Я поперхнулась:
– Какой стрелой?
– Железной. От лебедки. Они катер тянули, трос лопнул. Но мне Энекан-того напела, что будет плохо, и я ушел.
– Как она тебе напела?
– Ну так… в печке и пела, пощелкивала. Шибко пощелкивает – знай, одё, нэлэму.
– А что одё? Что нэлэму?
Мишка пожал плечами.
– Нет, я хочу действительно уразуметь. Что именно тогда нельзя делать? – настаивала я.
– Что хотел – то и отложи, о другом думай, – сказал Мишка.
Я покачала головой.
– Не-а, Мишка, не верю я тебе. Все ты сочиняешь. Нет же ничего такого. Все выдумки. Ну перестань уже. Какой ты шаман?
– Пойдем снова оленные трубы послушаем, – вдруг предложил он.
– Это зачем еще? – спросила я, заматывая шарф вокруг шеи перед зеркалом.
– Снова в путь пущусь, может до бабушки Шемагирки в этот раз доберусь. Пусть тэдэвдеми, ага.
– Что?
– Посвящает.
– Нет, Мишка, не пойдем.
– Зачем, а?
– Затем. Что ты еще там выкинуть можешь? Лучше знаешь что, купим магнитофон или проигрыватель, пластинку с Бахом. И слушай, путешествуй себе, сколько влезет. Хоть к бабушке Шемагирке, хоть к папе римскому.
– Это кто такой? – настороженно спросил Мишка.
– Да кто, кто. Шаман главный Запада! – выпалила я.
– Не, – сказал Мишка, – чужой сильный шаман может слабоумным сделать, ага, лучше не сталкиваться пока. А Шемагирка своя…
Я пристально гляжу на него, этого современного черноволосого парня, да, у него волосы так и блестят, что говорит об отменном здоровье, и глаза светятся умом, и губы не улыбаются. Но он может шутить и без улыбки. И без лишних слов. Как индеец Хау.
