В Сайгоне ее бросил шкипер немецкого судна, с которым она почти два года ходила вдоль китайского побережья до самого Владивостока. Немец сказал ей: «Все кончено, mein Täubchen [40]. Я уезжаю домой, чтобы жениться на девушке, с которой был помолвлен еще до того, как приехал сюда». На что Анна ответила: «Ну и ладно, езжай. Мы ведь расстаемся друзьями, верно?»
Она ни с кем не хотела ссориться на прощание. Немец сказал, что они, конечно же, останутся друзьями. В минуту расставания вид у него был довольно угрюмый. Она рассмеялась и сошла на берег.
На самом деле ей было не до смеха. Ей казалось, что это был ее последний шанс. Больше всего Анна волновалась за будущее ребенка. Уходя с немцем, она оставила сына в Сайгоне на попечении пожилой французской пары. Муж служил привратником в некоем правительственном учреждении, но его контракт истекал, и они собирались вернуться во Францию. Анна должна была забрать у них мальчика, и, получив его обратно, она уже не хотела с ним расставаться.
В таком положении пребывала Анна, когда познакомилась с Бамцем. Никаких иллюзий насчет этого проходимца она не питала. Связаться с Бамцем было падением даже для нее, да и с материальной точки зрения это предприятие было не ахти. Она всегда сохраняла некоторые приличия, тогда как Бамц, сказать по правде, являл собой жалкое зрелище. С другой стороны, этот бородатый бездельник, больше похожий на пирата, чем на счетовода, не был груб. Он был по-своему вежлив даже в подпитии. В отчаянии, как и в несчастии, с кем только не сойдешься. А она уже отчаялась вполне. Ее молодость была уже позади, знаете ли.
Пожалуй, со стороны мужчины объяснить эту связь было бы даже сложнее. Вот что, однако, еще важно знать о Бамце: к туземкам он не прикасался. И поскольку заподозрить его в высокой морали сложно, причиной тому был, скорее всего, здравый смысл. Да он и сам был уже немолод. К тому времени в его драгоценной черной бороде развелось немало седых волос. А может, ему попросту понадобился спутник в его странной и убогой жизни. Так или иначе, но Сайгон они с Анной покинули вместе. И никому не было дела, что с ними сталось.
Полгода спустя Дэвидсон подходил к поселку Мирра. Он в первый раз поднимался по этой речушке, где еще не видали европейского судна. Яванский пассажир предложил ему пятьдесят долларов, чтобы туда попасть – у него, надо думать, были на то какие-то особые причины, – и Дэвидсон согласился попробовать. Он говорил мне, что привлекли его, конечно, не пятьдесят долларов, а возможность побывать в новом месте. К тому же малышка «Сисси» проходила везде, где могла проплыть суповая тарелка.
Дэвидсон высадил там своего яванского магната и, поскольку до прилива оставалась еще пара часов, сошел на берег поразмять ноги.
Это был небольшой поселок, домов на шестьдесят – большая часть стояла на сваях над рекой, остальные были разбросаны среди высокой травы. От обращенных к лесу дверей вели тропинки. На очищенный участок со всех сторон наступали джунгли, превращая воздух в мертвенно горячее застойное марево.
Все поселение вышло на берег. Молча, как это принято у малайцев, уставившись на бросившую посреди реки якорь «Сисси», они дивились пароходу, словно явлению ангела. Старики разве что слышали о таких судах, да и из молодых мало кто такие видел. В полном одиночестве Дэвидсон прогуливался по тропинке вдоль леса, но, почувствовав дурной запах, решил, что дальше идти не следует.
Пока он стоял, утирая лоб, до него донеслось восклицание: «Боже мой! Да это же Дэви!»
У Дэвидсона, как он потом рассказывал, от этого возбужденного голоса челюсть упала, что твой якорь. «Дэви» его называли товарищи его младых дней – уже много лет он не слышал этого обращения. Он изумленно оглянулся и увидел, как из высокой травы, в которой едва виднелась крыша маленькой хижины, вышла белая женщина.
Только представьте себе его удивление: в диком месте, которого даже на карте не найти, в поселении беднее самой нищей малазийской деревни, из зарослей травы выходит белая женщина, шурша причудливым чайным платьем из выцветшего розового атласа, с длинным шлейфом и потертой кружевной отделкой. Ее глаза чернели как угольки на болезненно бледном лице. Дэвидсону показалось, что это сон, бред. Из деревенской грязевой ямы (а именно ее отвратительный запах учуял Дэвидсон немногим ранее) с громким фырканьем выскочила пара буйволов. Охваченные паникой от такого явления, они унеслись прочь, с треском ломая кусты.
Женщина подошла ближе и, протянув руки, положила их на плечи Дэвидсону. «Вот это да! Ты ни капли не изменился. Все тот же Дэви», – воскликнула она и безудержно рассмеялась.
Ее смех подействовал на Дэвидсона как гальванический удар на покойника. Каждый мускул его содрогнулся. «Хохотушка Анна», – произнес он, как завороженный.
«Все, что от нее осталось, Дэви. Все, что от нее осталось».
