Это было разумное предложение, и китаец не мог не согласиться. Впрочем, он согласился бы и с неразумным. Дэвидсон делал, что хотел. Этот человек не мог поступить неправильно. Однако предложение Дэвидсона не было сугубо деловым. Отчасти оно было продиктовано тем самым дэвидсоновским добродушием. Да будет вам известно, что своей спокойной жизнью на берегу речушки тот белый был обязан именно Дэвидсону, который согласился время от времени туда заходить. И китаец это прекрасно знал. Поэтому он улыбнулся своей величавой, ласковой улыбкой и сказал: «Хорошо, Капитан. Делайте, как пожелаете».
Теперь я поясню, как сложились отношения между Дэвидсоном и тем малым. Я хочу рассказать ту часть истории, что произошла здесь незадолго до основных событий.
Вы не хуже меня знаете, что столовая, в которой мы сидим, существует уже много лет. Так вот, на следующий день, часов в двенадцать Дэвидсон зашел сюда, чтобы перекусить.
И тут в нашей истории наступает один единственный момент, когда важную роль сыграла чистая случайность. Если бы в тот день Дэвидсон пошел обедать домой, то и теперь, спустя двенадцать лет, на его лице была бы прежняя добродушная улыбка.
Но он пришел сюда; может быть, сидел за этим самым столом и в разговоре с моим приятелем упомянул о своей предстоящей поездке, связанной со сбором долларов. Он со смехом добавил, что жена его очень волнуется по этому поводу. Умоляет его остаться и найти кого-нибудь, кто мог бы отправиться в это путешествие вместо него. Она считала это предприятие с долларами небезопасным. Он отвечал, что в Яванском море давно уже нет пиратов, что они остались только в детских книжках. Он смеялся над ее страхами, хотя и жалел ее. Ему было известно: уж если ей взбредет что-то в голову, переубедить ее уже невозможно. Все равно она будет беспокоиться, пока его нет. С этим он ничего поделать не мог. Заменить его в этой поездке было некому.
С этим моим приятелем мы вскоре отправились домой на одном почтовом пароходе. Однажды вечером, когда, проходя по Красному морю, мы с большим или меньшим сожалением вспоминали о делах и людях, которых оставили не так давно, он упомянул тот разговор.
Не скажу, что Дэвидсон занимал какое-то особенно важное положение. Люди высокой нравственности редко пробиваются наверх. Те, кто хорошо его знал, ценили его без лишних разговоров. В глазах других Дэвидсона отличала скорее не нравственность, а тот факт, что он был женат. Наша компания, если вы помните, была по преимуществу холостяцкой, во всяком случае по духу, если не по факту. Возможно, у кого-то и были жены, но их никто не видел, они были далеко, о них даже не говорили. Чего ради? И только Дэвидсон был заметно, прямо-таки ощутимо женат.
Узы брака хорошо ему подходили. Настолько хорошо, что даже самых разгульных из нас не возмутило это обстоятельство, когда оно раскрылось. Едва обустроившись, Дэвидсон послал за женой. Она прибыла из Западной Австралии на «Сомерсете», под опекой капитана Ричи – вы знаете Ричи Обезьянью-Морду, – который не мог нахвалиться на ее приветливость, обходительность и очарование. Казалось, она была идеальной парой для Дэвидсона. По прибытии она обнаружила прелестное бунгало на холме, готовое принять ее и их маленькую дочку. Очень скоро он раздобыл для жены двухколесную бричку и бирманского пони, и вечерами она спускалась вниз, чтобы забрать Дэвидсона с причала. Когда Дэвидсон, сияя, усаживался в бричку, там сразу становилось тесно.
Мы восхищались миссис Дэвидсон издалека. Мы видели прелестную барышню, как из девичьих альбомов. Но только издалека. Рассмотреть ее поближе у нас не было возможности, а она и не спешила их предоставлять. Мы бы и рады были заглянуть в бунгало Дэвидсонов, но нам каким-то образом дали понять, что гостей там не ждут. Не то чтоб она как-то неприветливо разговаривала. Ей и сказать-то было особо нечего. Мне случалось бывать у Дэвидсонов дома, пожалуй, чаще других. И сквозь ее блеклую кукольную миловидность мне таки удалось разглядеть выпуклый, упрямый лоб и алые хорошенькие скупые губки. Впрочем, у меня предвзятый взгляд.
