Она сказала: «Алван, не начинай!» – и сквозь страдание в ее голосе ему послышалось предостережение. Он прищурился, словно пытаясь пронзить ее своим пристальным взглядом. Ее голос тронул его. Его устремления к великодушию, щедрости, превосходству прерывали вспышки негодования и тревоги – он страстно желал знать, как далеко она зашла, и боялся это узнать. Она взглянула на разорванное письмо. Потом она подняла глаза, и взгляды их снова встретились и сцепились намертво, скованные вечным соучастием. Торжественная тишина исполненного покоем дома, окутавшая их взгляды, на мгновение показалась ему необъяснимо коварной, ибо он боялся, что она скажет лишнее, нечто, что сделает его великодушие невозможным. За глубокой скорбью на ее лице он видел раскаяние, раскаяние в содеянном, раскаяние в промедлении, сожаление о том, что она не вернулась на правильный путь – неделей раньше, днем раньше, да пусть хоть часом раньше.
Они боялись вновь услышать звук своих голосов; ведь каждый из них мог сказать что-то непоправимое, а слова страшнее, чем поступки. Но скрытая в неясных движениях души каверзная неизбежность внезапно заговорила устами Алвана Хёрви. Собственный голос вызывал у него интерес и скептическое любопытство, как будто это говорил актер в кульминации напряженной сцены.
«Если ты что-то забыла… конечно… я…»
Глаза ее на мгновение вспыхнули, губы задрожали, и теперь уже в ее устах обрела голос та таинственная сила, что неотступно витает меж нами, – низкий кураж, своенравный и неподвластный, как порыв ветра.
«К чему все это, Алван?.. Ты знаешь, почему я вернулась… Знаешь, что я не смогла…»
«А это тогда что?» – с раздражением перебил он, указывая на обрывки письма.
«Это – ошибка», – поспешно прошептала она.
Ответ изумил его. Он уставился на нее, будучи не в силах произнести ни слова. Он хотел было расхохотаться, но в итоге лишь непроизвольная усмешка исказила его лицо, подобно гримасе боли.
«Ошибка…» – медленно повторил он и тут понял, что говорить дальше не в состоянии.
«Да… Это было честно», – очень тихо произнесла она, точно обращаясь к памяти о чувстве из далекого прошлого.
И тут он взорвался.
«Да будь она проклята, твоя честность!.. Какая же тут честность?.. И давно ты в честные записалась? Зачем ты пришла? Кто ты теперь?.. Такая же честная?»
Он шел на нее, разъяренный, словно вслепую. За эти три быстрых шага он потерял связь с материальным миром и его закружил нескончаемый вихрь вселенной, сотканной из ярости и душевных мук, пока вдруг он не обнаружил ее лицо – прямо перед своим. Он внезапно остановился и будто вспомнил нечто, что слышал очень давно:
«Да ты понятия не имеешь, что такое честность», – прокричал он. Она не дрогнула. Он со страхом ощутил, что все вокруг оставалось без движения. Она не шелохнулась, его собственное тело оказалось на прежнем месте. Равнодушный покой окутал их неподвижные фигуры, дом, город, весь мир – и пустяковую бурю его чувств.
Внутри него грохотнуло так неистово, что могло бы и все сущее на куски разнести, а ничего не произошло. Они с женой стояли лицом к лицу в привычной комнате собственного дома. Который не рухнул. И все эти бесчисленные ряды жилищ, подпиравшие его дом справа и слева, выдержали натиск его страсти. Не шелохнувшись, они встретили его горе угрюмым безмолвием стен и непроницаемой и безукоризненной безучастностью закрытых дверей и занавешенных окон. Покой и тишина подавляли его, наступали, будто пара пособников стоящей перед ним невозмутимой и безмолвной женщины. И вдруг он оказался повержен. Его бессилие стало явным. И дыхание малодушного смирения, сквозившего в тонкой насмешке окружающего спокойствия, облегчило боль поражения.
«Этого в любом случае недостаточно. Я хочу знать больше – если ты, конечно, собираешься остаться», – произнес он с хладнокровием злодея.
«Мне больше нечего добавить», – грустно сказала она.
Это прозвучало настолько убедительно, что он ничего не ответил. Она продолжила:
«Ты не поймешь…»
«Неужели?» – тихо переспросил он. Алван стойко держался, дабы не разразиться воплями и проклятиями.
«Я старалась быть верной…» – снова начала она.
«А это что?» – воскликнул он, указывая на клочки письма.
«Это – это неверный шаг», – сказала она.
«Ясно, что неверный», – пробормотал он с горечью.
«Я старалась быть верной себе, Алван, и… честной с тобой…»
«Лучше бы ты постаралась быть верной мне, – перебил он раздраженно. – Я был верен тебе, а ты мне жизнь испортила – да и себе тоже…» После паузы он само собой вспомнил о своем уязвленном самолюбии и, повысив тон, возмущенно спросил: «И, скажи на милость, как долго ты водила меня за нос?»
Этот вопрос как будто выбил ее из колеи. Не дождавшись ответа, он принялся беспокойно расхаживать по комнате, то подходя к ней, то снова удаляясь в другой конец гардеробной.
«Я должен знать. Я полагаю, всем уже давно известно, кроме меня, – и это ты называешь честностью!»
