Они шли по пустынной лужайке, и вдруг он остановился, как будто на него снизошло озарение, и заговорил. Он вспомнил, как смотрел в ее чистые глаза, на ее открытый лоб, вспомнил, что, быстро оглядевшись вокруг, не видит ли кто, подумал, что в этом мире, полном достоинств, очарования и чистоты он не может совершить ошибку. Он гордился этим миром. А себя видел одним из его творцов, его обладателей, его хранителей и прославителей. Ему хотелось как следует за него ухватиться, получить от него как можно больше наслаждений, а благодаря несравненным качествам этого мира, его чистейшей атмосфере и близости к небесам, какими он их себе представлял, этот брутальный порыв желания казался ему самым нравственным из всех его порывов. За одно мгновение он пережил все это заново и так явственно представил себе глубину собственного падения, что почти не задумываясь произнес: «Боже! Как же я любил тебя!» В голосе его звучали слезы.
Искренность его слов, казалось, тронула ее: губы слегка задрожали, и, сделав неуверенный шаг навстречу, она с мольбой протянула руки, но тут заметила, что он, поглощенный своей трагедией, совершенно забыл о ее существовании. Она остановилась, руки медленно опустились. А он стоял с искаженным от горьких мыслей лицом и не заметил ни ее движений, ни ее порыва. Он раздраженно топнул ногой, потер лоб и – снова взорвался.
«И что мне теперь прикажешь делать?»
Он снова замер. Она поняла по-своему и решительно двинулась к двери.
«Все очень просто… Я ухожу», – громко сказала она.
Он вздрогнул от неожиданности при звуке ее голоса, бросил на нее дикий взгляд и пронзительно закричал:
«Ты… Куда? К нему?»
«Нет… Сама по себе… Прощай».
Она стала нащупывать дверную ручку, громыхая ей, как будто выходила из темной комнаты.
«Нет… Останься!» – крикнул он.
Она едва услышала его. Хёрви видел, как ее плечо коснулось дверного проема. Она пошатнулась, как от слабости. Менее секунды прошло в тревожном ожидании – они будто балансировали на грани полного морального падения, еще немного – и оба улетят во всепожирающие тартарары. Затем, почти сразу же, он выкрикнул: «Вернись!» – и она отпустила ручку двери. Она повернулась в смиренном отчаянии, как человек, сознательно упустивший последний в жизни шанс; и на мгновение представшая перед ней комната показалась жуткой, темной и безопасной – как могила.
Голос его был хриплым и резким: «Я не хочу, чтобы все закончилось вот так… Присядь». И пока она шла обратно к стулу с низкой спинкой у туалетного столика, Хёрви открыл дверь и выглянул в коридор, оценить обстановку. В доме все было тихо. Это его успокоило. Он закрыл дверь и спросил:
«Ты говоришь правду?»
Она кивнула.
«А жила-то во лжи», – заметил он с подозрением.
«О! С тобой это было нетрудно», – парировала она.
«Ты упрекаешь меня? Меня?»
«Смею ли я? Мне никто, кроме тебя, не нужен – теперь».
«Что ты этим хочешь сказать… – начал он, но сдержался и, не дожидаясь ответа, продолжил, – Я не стану ни о чем тебя расспрашивать. Письмо – это худшее, что ты сделала?»
Ее руки нервно шевельнулись.
«Я должен получить ясный ответ», – сказал он пылко.
«Тогда – нет! Худшее – это то, что я вернулась».
Некоторое время они испытующе смотрели друг на друга в мертвой тишине.
Наконец он сказал назидательно: «Ты не ведаешь, что говоришь. У тебя помутился рассудок. Ты не в себе, иначе бы ты так не говорила. Ты не в состоянии себя контролировать. Даже в раскаянии…» Он замолчал на мгновение, затем произнес тоном врача, говорящего с пациентом: «В жизни нет ничего важнее самообладания. Самообладание – это счастье, достоинство… это все».
Она нервно теребила платок, а он с тревогой наблюдал, какой эффект произвели его слова. Но ее реакция не принесла ему удовлетворения. Разве что, как только он начал снова, она закрыла лицо руками.
«Видишь, к чему приводит недостаток самообладания. Боль – унижение – потеря репутации, друзей, всего, что облагораживает жизнь, что… всякие ужасы», – внезапно заключил он.
