«Истерика… Прекрати… Услышат… Вот, выпей…» – забормотал он. Она расхохоталась, запрокинув голову. «Прекрати! – заорал он. – Ну же!» Он выплеснул воду ей в лицо. Вложив в этот жест всю сдерживаемую доныне дикую злобу, он еще подумал, что, запусти он в нее хоть стаканом, никто его бы не осудил. Он подавил в себе этот порыв, но в то же время так уверился, что никакая сила не сможет остановить этот кошмар, этот безумный клекот, что, когда звуки наконец стихли, он даже не подумал усомниться, что облегчение принесла внезапно наступившая глухота. Когда же в следующую секунду он удостоверился, что она выпрямилась и сидит действительно очень тихо, ему показалось, что все – люди, вещи, чувства – наконец угомонились. За одно это он уже почти испытывал благодарность. Он не мог отвести от нее глаз, с ужасом оценивая вероятность нового припадка, ибо, с каким бы презрением он ни старался об этом думать, пережитое вселило в него мистический ужас. По ее лицу текли струйки воды и слез. На лоб выбилась прядь волос, другая прилипла к щеке. Шляпка неблагопристойно съехала набекрень. Вымокшая вуаль была похожа на свисающую со лба грязную тряпку. Во всем ее облике была такая сокрушительная откровенность, такое отрицание любых предосторожностей, такая неприглядность правды, той правды, что люди гонят прочь из повседневной жизни в непрестанной заботе о приличиях. Глядя на нее, он, сам не зная почему, вдруг подумал о завтрашнем дне. Он не знал, отчего эта мысль вызвала в нем острое чувство непреодолимого изнеможения – страха перед нескончаемой чередой дней. Завтра! Завтра – это так же далеко, как вчера. Бывает, и день вмещает столетия. Он всматривался в нее, как всматриваются в позабытый ландшафт. Черты ее не исказились – он узнавал все впадины и возвышенности, если можно так выразиться; но то, что он видел, было только подобием женщины из вчерашнего дня – или сейчас-то эта женщина и была собой, гораздо более, нежели вчера? Кто знает? Или, может, это другая, новая женщина? Незнакомое прежде выражение лица – или незнакомый оттенок выражения? Или все гораздо серьезнее: обнажилась давнишняя правда, главная, скрываемая правда – непрошенная проклятая безусловность? Он почувствовал, что его бьет сильная дрожь, что в руках пустой стакан, – что время идет. Все еще пристально вглядываясь в нее, мучимый томительным недоверием, он подошел к столу, чтобы поставить стакан, и очень удивился, когда стакан будто провалился сквозь стол. Он, очевидно, промахнулся. Испуг, легкий звон разбитого стекла раздосадовали его невыразимо. С нескрываемым раздражением он повернулся к ней.
«Что все это значит?» – мрачно спросил он.
Она провела рукой по лицу и попыталась встать.
«Довольно этого балагана, – произнес он. – Клянусь, я и не подозревал, что ты можешь забыться до такой степени». Он даже не пытался скрыть физического отвращения, потому что свято верил, что любая несдержанность, любой намек на скандал являются попранием нравственности. «Честное слово, это было отвратительно». Он пристально взглянул на нее и добавил с настойчивостью: «Полная деградация».
Она встала быстро, будто распрямившаяся пружина, и затряслась. Он инстинктивно подался вперед. Она схватилась за спинку стула, чтобы сохранить равновесие. Это остановило его, и они уставились друг на друга, неуверенно, но в то же время медленно возвращаясь к реальности, с облегчением и удивлением, словно только что проснулись после ночных метаний в лихорадочных сновидениях.
«Молю, не начинай снова, – сказал он, увидев, что губы ее приоткрылись. – Я заслуживаю хоть немного уважения, а подобное безответственное поведение причиняет мне боль. Я жду от тебя лучшего… Я имею право…»
Она стиснула виски руками.
«Не кривляйся! – проговорил он резко. – Ты вполне в состоянии спуститься к ужину. Никто не должен заподозрить, даже слуги. Никто! Никто! Уверен, ты справишься».
Она опустила руки, лицо ее исказилось. Она посмотрела ему прямо в глаза, как будто потеряв дар речи. Он нахмурился.
«Я – так – желаю, – властно сказал он. – Тебя же ради…» Он хотел донести эту мысль без тени сожаления. Почему она не ответила? Он опасался пассивного сопротивления. Она должна… Надо заставить ее спуститься. Нахмурившись еще сильнее, он уже задумался, не принудить ли ее силой, когда она вдруг совершенно неожиданно проговорила твердым голосом: «Да, справлюсь», – и вновь сжала спинку стула.
Он успокоился, и его тут же перестало занимать, как она ко всему этому относится. Тут важно, что их жизнь возобновится с некоего повседневного действа – занятия, которое невозможно неправильно истолковать, которое, слава богу, не несет никакого нравственного значения, не содержит никакой дилеммы и в то же время является символом их нерушимой общности в прошлом – и в будущем, навеки. Утром они вместе завтракали за этим же столом, а теперь будут ужинать. Все позади! Все, что произошло между этими трапезами, можно забыть – следует забыть, как о том, что происходит лишь раз в жизни – как о смерти.
