«Ах! А сейчас я кто?» – едва слышно пробормотала она будто сама себе.
«Волею судеб ты все еще супруга Алвана Хёрви – необыкновенная удача, я тебе скажу», – ответил он вальяжно. Он прошел до дальнего угла комнаты и, обернувшись, увидел, что сидит она очень прямо, сцепив руки на коленях, и не моргая, будто слепая, смотрит невидящим взором на яркое и ровное пламя в челюстях бронзового дракона.
Он подошел к ней почти вплотную и встал, расставив ноги. Не вынимая рук из карманов, он какое-то время смотрел на нее сверху вниз. Казалось, он переворачивает в голове целый ворох слов, складывая из невыносимого множества мыслей свою следующую речь.
«Ты довела меня до предела», – сказал он наконец. Произнеся это, он вдруг почувствовал, как твердая почва морального превосходства уходит у него из-под ног и волна необузданного гнева на заблудшее создание, едва не отравившее всю его жизнь, низвергает его с нравственной вершины. «Да, уж мне пришлось испытать больше положенного человеку, – продолжил он с праведной горечью. – Это было несправедливо. Что на тебя нашло?.. Что в тебя вселилось?.. Написать такое… После пяти лет абсолютного счастья! Ей-богу, никто не поверит… Неужели ты не понимала, что ты не сможешь просто уйти? Вот и не смогла… Это просто невозможно, понимаешь? Ведь так? Подумай. Да?»
«Да, невозможно», – покорно прошептала она.
Это покорное согласие, данное с такой готовностью, не утешило и не ободрило его, а, напротив, пробудило страх – тот страх, что пробуждается, когда в условиях, которые мы привыкли считать совершенно безопасными, вдруг чувствуется дыхание близкой и непредвиденной беды. Конечно, невозможно! Он это знал. Она это знала. И признала это. Это было невозможно! Тот человек тоже это знал, равно как и любой другой. Не мог не знать. И все же эти двое сплели заговор против его мирной жизни – преступная затея, верить в успех которой у них не было никаких оснований. Никаких оснований! Ни единого! И все ж, как близко… Содрогнувшись, он увидел себя одиноким изгнанником в царстве неуправляемого безудержного сумасбродства. Ни предвидеть, ни предсказать, ни обезопасить себя там нельзя. Ощущение было невыносимым, наподобие того опустошающего ужаса, что охватывает, когда теряешь последнюю надежду. В свете этой мысли бесславный инцидент показался ему полностью оторванным от реальности, от земных условностей и даже от земных страданий; он обернулся мучительным откровением, страшным, разрушительным знанием о слепой дьявольской силе. Он испытал какое-то смутное отчаяние, вспышку безумного желания сдаться на милость этому непостижимому злу, может даже молить о пощаде. Но вдруг пришло осознание несомненности, неизбежности того, что ради продолжения жизни зло надо забыть и решительно отвергнуть, а знание о нем – изгнать из памяти, с глаз долой, как люди гонят прочь из повседневной жизни мысль о неизбежной смерти. Он внутренне напрягся, и в следующее мгновение это показалось ему очень даже выполнимо, на удивление легко, если только строго придерживаться фактов и разбираться в их хитросплетениях, не углубляясь в суть. Почувствовав, что молчание затянулось, он предупреждающе откашлялся и произнес твердым голосом:
«Я рад, что ты чувствуешь это… необычайно рад… ты это почувствовала как раз вовремя. Ты же не можешь не понимать…» – он неожиданно запнулся.
«Да… я понимаю», – пролепетала она.
«Еще бы, – сказал он, глядя на ковер и говоря так, будто размышлял о чем-то другом. Затем он поднял голову: – Не могу поверить… даже после такого… после такого… что ты совершенно… совершенно другая… не такая, как я думал. Для меня… это что-то немыслимое».
«И для меня», – выдохнула она.
«Сейчас – понятно, – ответил он. – А сегодня утром? А завтра?.. Вот что бывает…»
Он вздрогнул, как будто осознав смысл своих слов, и резко оборвал себя. Казалось, что любая цепь рассуждений приводит его в царство беспросветной, неисправимой глупости, вызывает воспоминания о таких вещах и страх перед такими силами, о которых лучше не знать вовсе. Он быстро добавил:
«Положение у меня очень болезненное, затруднительное… Я чувствую…»
Он пристально смотрел на нее со страдальческим видом, как будто страшно угнетенный внезапной неспособностью выражать свои потаенные мысли.
«Я готова уйти, – сказала она очень тихо. – Нужно было лишиться всего… чтобы понять… чтобы узнать…»
Ее подбородок упал на грудь, она вздохнула и затихла. Он нетерпеливого поднял руку в знак согласия.
«Конечно! Конечно! Это все очень хорошо… конечно. Лишилась – да! Но только в нравственном плане лишилась… только в нравственном… это если я тебе поверю…»
Внезапно вскочив, она его напугала.
«Да верю я, верю», – сказал он поспешно, и она села так же неожиданно, как и поднялась. Он продолжил снулым голосом:
