«Ибо это самоочевидно, – продолжал он с беспокойной живостью. – Само собой разумеется, что с точки зрения высшей морали у нас нет права – нет, мы не имеем права бесцеремонно тревожить своими несчастьями тех, кто – кто ждет от нас только хорошего. Всякий желает видеть свою жизнь и жизнь вокруг себя красивой и безупречной. Сегодня скандал между людьми нашего круга губителен для морали – может иметь роковые последствия – ты не находишь – для общего настроя нашего круга – это очень важно – это, я считаю, самое важное в обществе. Это мое глубокое убеждение. Я широко смотрю на вещи. Со временем ты поймешь… когда снова станешь той женщиной, которую я любил – и которой доверял…»
Он осекся, будто внезапно лишился дыхания, затем продолжил совсем другим тоном: «Ведь я действительно любил и доверял тебе». И снова замолчал. Она приложила платок к глазам.
«Ты должна признать за мной – мои – мои лучшие побуждения. И главное – мою верность – верность устоям – которые ты – и только ты – взяла и нарушила. Себя выгораживать не принято, но в подобном случае, согласись… И подумай, вместе с виновным страдает и невинный. Общество безжалостно в своих суждениях. К несчастью, всегда найдутся охотники все понять превратно. Перед тобой, перед совестью я – чист, но всякий – всякий слух повредит моей репутации в кругах – в кругах, в которые я в ближайшее время надеюсь… Полагаю, теперь ты полностью разделяешь мое мнение по этому вопросу – не хочу больше говорить… на эту тему, но, поверь мне, подлинная самоотверженность в том, чтобы нести свой крест в – в молчании. Идеал нужно – нужно сохранить – хотя бы в глазах окружающих. Это ясно как божий день! Будь у меня гнойные раны, выставлять их на всеобщее обозрение было бы гнусно – гнусно! И зачастую в жизни – жизни в высшем понимании – откровенность в определенных обстоятельствах есть не что иное, как преступление. Искушение, видишь ли, никого не извиняет. На самом деле для человека, построившего свое благосостояние на служении долгу, искушений не существует. Но есть и слабые… – В его голосе промелькнула ярость. – Есть глупцы и завистники, особенно подле людей нашего круга. Я не повинен в этом жутком – жутком… вираже, но если не было ничего непоправимого… – Что-то мрачное, будто глубокая тень, скользнуло по его лицу. – Ничего непоправимого – видишь, даже сейчас я готов доверять тебе безоговорочно, – тогда наш долг очевиден».
Он опустил взгляд. Выражение его лица изменилось, словоохотливость иссякла, сменившись неторопливым созерцанием утешительных истин, которые он обнаружил в себе совсем недавно. Во время этого глубокого и отрадного причащения своими же сокровенными верованиями, он продолжал смотреть на ковер. Лицо его при этом было зловеще торжественным, а глаза, будто устремленные в пустоту порожней ямы, – тусклыми и пустыми. Затем, без малейшего волнения, он продолжил:
«Да. Совершенно очевидно, я испытал невозможное и не стану притворяться, что на некоторое время былые чувства… былые чувства не… – Он вздохнул. – Но я прощаю тебя…»
Она шевельнулась, не отрывая от лица рук. Глубоко погруженный в созерцание ковра, он ничего не заметил. И была тишина: тишина и внутри, и тишина снаружи, будто его слова заставили замереть биение и трепет всей жизни вокруг и единственным приютом на опустевшей земле стал их дом.
Он поднял голову и торжественно повторил:
«Я прощаю тебя… из чувства долга – и с надеждой…»
Послышался смех. Этот смех не только оборвал его на полуслове, он нарушил умиротворенное самосозерцание болезненным ощущением вторгшейся в красивую мечту реальности. Он не мог понять, откуда раздался этот звук. Он видел, как будто в искаженной перспективе, заплаканное, жалкое лицо женщины, которая растянулась в кресле, откинув голову на спинку. Он было решил, что пронзительный звук был порождением его воображения. Но еще один резкий смешок, за которым последовал глубокий всхлип, а потом – новый взрыв веселья, будто сдернул его с места. Он подскочил к двери. Закрыта. Он повернул ключ и подумал: это не к добру… «Прекрати!» – закричал он и с тревогой осознал, что едва слышит свой голос сквозь ее хохот. Он кинулся назад, желая собственными руками придушить этот невыносимый звук, но остановился как вкопанный, осознав, что не может до нее даже дотронуться, как будто она охвачена пламенем. «Хватит!» – завопил он, как вопят мужчины посреди лютой свары, лицо его раскраснелось, глаза вылезли из орбит. Затем, будто сметенный очередным взрывом смеха, он вдруг исчез из трех зеркал, пропал прямо у нее глазах. Некоторое время женщина всхлипывала и смеялась в светящейся неподвижности пустой комнаты в полном одиночестве.
Он возник снова и размашистым шагом приблизился к ней со стаканом воды в руках.
