«Я так страдал и все еще страдаю. Тебе не понять, как сильно. Так сильно, что когда ты предлагаешь разойтись, я почти готов… Но нет. Есть долг. Ты позабыла о долге, я же никогда не забывал. Клянусь небесами, никогда. Но в подобных отвратительных обстоятельствах суждения людей утрачивают твердость – по крайней мере на некоторое время. Понимаешь, мы с тобой – во всяком случае для меня – мы с тобой – едины перед лицом всего мира. Так и должно быть. А мир прав – в главном, это точно, иначе он не мог бы, не мог бы стать таким, какой он есть. И мы – часть этого мира. У нас есть долг перед людьми нашего круга, которые не желали бы… Не желали… Э-э».
Он запнулся. Она смотрела на него во все глаза, чуть приоткрыв рот. Он снова забормотал.
«Боль… негодование… Еще и поймут неправильно. Я уже и так настрадался. Но если не было ничего непоправимого, как ты уверяешь… Тогда…»
«Алван!» – вскричала она.
«Что?» – спросил он мрачно. Он некоторое время угрюмо вглядывался в нее, как смотрят на руины, на разрушения, оставленные стихией.
«Тогда, – продолжил он после краткой паузы, – наилучшим будет… наилучшим для нас… для всех… да… самым безболезненным, самым бескорыстным…»
Его голос дрогнул, и дальше она уже могла расслышать только отдельные слова.
«Долг… бремя… мы сами… молчание».
Затем наступила полная тишина.
«Это я взываю к твоему благоразумию, – сказал он неожиданно извиняющимся тоном, – не говоря уже обо всем прочем: будь снисходительна и помоги мне хоть как-то с этим примириться. Без всяких утаиваний, сама понимаешь. Снисхождение! Ты не можешь отрицать, что меня жестоко обидели, и… после всего… мои чувства заслуживают…»
Он замолчал в тревожном ожидании ее ответа.
«Мне скрывать нечего, – сказала она с горечью. – Чего уж тут… Я вдруг поняла, что зашла слишком далеко и вернулась обратно… – В ее глазах на мгновение промелькнуло презрение. – К тому… к тому, что ты предлагаешь. Видишь, мне… мне теперь можно доверять».
Каждое слово он слушал с глубоким вниманием и, когда она замолчала, будто бы ждал продолжения.
«Больше тебе нечего сказать?» – спросил он.
Его тон встревожил ее, и она едва слышно ответила:
«Я говорю правду. Что мне еще сказать?»
«К черту! Ты могла сказать что-нибудь человеческое, – выпалил он. – Дело не в правдивости, дело в бесстыдстве – если хочешь знать. Ты ничем не показала, что осознаешь свое положение, и мое… мое тоже. Ни слова признательности – ни сожаления, ни раскаяния, ни… вообще ничего».
«Слова!» – прошептала она с таким выражением, что он разозлился и топнул ногой.
«Это неслыханно! – воскликнул он. – Слова? Да, слова. Слова что-то значат. Определенно, во всем этом адском наигрыше есть какой-то смысл. Слова имеют значение – для меня, для тебя, для всех. А как же ты выражала, черт подери, свои чувства – чувства, – ха! – которые заставили тебя забыть супруга, долг, стыд!»
Он кричал с пеной у рта. Она неотрывно смотрела на него, потрясенная такой внезапной яростью.
«Или вы только взглядами переговаривались?» – захлебывался он. Она встала.
«Это невыносимо. – Ее била дрожь. – Я ухожу».
На мгновение они застыли друг против друга.
«Нет, ты останешься», – намеренно грубо произнес он и принялся ходить взад-вперед по комнате. Она стояла в оцепенении, как будто с тревогой вслушиваясь в биение собственного сердца. Затем она медленно опустилась в кресло и вздохнула, словно приняла решение отказаться от непосильной задачи.
«Что бы я ни сказал, ты все понимаешь превратно, – тихо начал он, – но я хотел бы думать, по крайней мере сейчас, что ты просто не отвечаешь за свои поступки».
Он снова остановился перед ней.
«Ты не в себе! – горячо воскликнул он. – Уйти сейчас означало бы от безрассудства дойти уже до преступления – да, до преступления. Я не потерплю скандала, чего бы это ни стоило. И почему? Ты, конечно же, опять все поймешь превратно – но вот что я тебе скажу. Из чувства долга. Да. Но ты, конечно же, опять все переврешь. Женщины всегда так – они все слишком – слишком узколобые».
Он подождал немного, но она молчала, и даже не смотрела на него. Он ощутил неловкость, болезненную неловкость, как человек, подозревающий, что к нему испытывают необоснованное недоверие. Чтобы преодолеть это невыносимое ощущение, он заговорил очень быстро. Звуки собственного голоса будоражили его мысли, и в этом стремительном потоке мыслей перед ним то и дело возникало видение непреступной скалы его убеждений, возвышающейся в одиноком великолепии над пустыней ошибок и страстей.
