Агния Семенова
Никому не нужные
На новой работе, в редакции журнала о дизайне на проспекте Мира, я подружилась с коллегой – Димой, многодетным отцом, тихо подбухивающим по пятницам. Он был такой же ненужный своей жене, какой ненужной я была мужу Вите. В тридцать Дима выглядел и вел себя на сорок пять. Жену по телефону называл «моя милая» и казался совершенно безнадежным. Но мне сразу понравилась его улыбка, и рядом с ним с первого дня было весело и легко. Он вслух осуждал меня за измены мужу (я не стеснялась рассказывать истории про Сеню на работе), хвастался тем, какой он верный супруг. Много говорил о том, как счастлив со своей семьей. Но на работу приходил с бутылкой шампанского и задерживался допоздна. Они жили на Рублевке, в коттедже из девяностых. Этот коттедж оставил Диминой жене в наследство отец, и вся небольшая журналистская зарплата Димы уходила на оплату коммуналки и обслуживание этого огромного дома с баней, тренажерным залом, площадкой для игры в большой теннис и бильярдным столом. Никто в семье не занимался на тренажерах, не играл в бильярд, и уж тем более в большой теннис. В бане Дима ночевал, когда приезжал домой слишком поздно и в таком состоянии, в котором появляться дома было неловко.
Мы много времени проводили на работе. Вполне содержательный ежемесячный журнал на двести сорок полос научились делать втроем с Димой и арт-директором за неделю. Еще три недели мы собирали материал: болтали, смотрели мультсериалы, ездили на интервью, объедались хинкали, пили вино и шампанское. По вечерам Дима бывал злым и начинал хамить, если выпивал больше, чем обычно. Тогда я сбегала домой.
Потом начались пресс-туры. Пресс-туры заменяли нам зарплату. Наш издатель развелся с женой, которая до развода занималась экономикой журнала и сводила концы с концами. Издатель к деньгам относился свободно, считать их не умел, его не пугали долги, кредиты и не волновали проблемы сотрудников. Он устраивал свою личную жизнь, на это требовался бюджет, бюджета у него не было, и поэтому просто тратил все, что журнал зарабатывал на рекламе, на иллюзию красивой жизни, какой он ее себе представлял: водил девушек в рестораны с цыганами и медведями и летал с ними на экзотические острова. Время от времени он забывал заплатить нам зарплату. Можно было бы просто уволиться и найти нормальную работу, но мы успели здорово привыкнуть друг к другу. Тогда нашли странный выход и заменили заработок бесплатными поездками. Ездили по всему миру и писали в журнал об отелях и крупных компаниях, которым в то время было выгоднее пригласить журналиста на пару дней в поездку, купить ему билет, поселить в лучшем номере и накормить до отвала, чем оплачивать рекламные полосы в глянце. Эйфория от первых путешествий быстро сменилась легким разочарованием. Поездки получались очень одинокими. В компании приятных, но чужих людей путешествовать оказалось уныло, но от постоянной смены впечатлений было уже невозможно отказаться. Будни смешались с праздниками. Точнее, праздники не кончались, но превращались в будни.
Сначала я привозила Вите из поездок сувениры, со временем стала ограничиваться яблоком с завтрака и тапочками из отеля. Цели у этих поездок не было: бесконечное бегство, погоня за впечатлениями. Совсем неплохая жизнь. Очень хорошая. Жизнь, в которой тебе не нужны деньги, чтобы делать все, чего хочется, dolce vita, которой ты ни с кем не можешь поделиться.
Через пару лет наш арт-директор умер от рака. Накануне издатель обещал заплатить ему долги по зарплате. Деньги нужны были на операцию. Издатель не заплатил, вместо этого он нашел другого арт-директора и поставил нас перед фактом. Вот тут мы с Димой уж точно должны были уволиться. Так мы и собирались сделать. Сидели растерянные, с каменными лицами и молчали. И издатель о чем-то сам начал догадываться. Не знаю, сознательно или нет, но он сделал то единственное, что могло заставить нас задержаться. Он отправил нас с Димой в наш первый совместный пресс-тур.
Наверное, мы этого ждали, и давно хотели друг друга или, как минимум, друг другу сильно нравились. Издатель организовал поездку на мебельную выставку в Эмираты. Витя и Димина жена легко нас отпустили, не задавая никаких вопросов. Доверие, граничащее с полным пофигизмом.
Летели с пересадкой в Риге, в полете выпили бутылку коньяка и посмотрели «Касабланку». Это могло стать началом большой дружбы. В каком-то смысле, оно и стало. Еще одну бутылку коньяка выпили в Риге. Сонные и пьяные, встречали розовый дубайский рассвет в первом вагоне беспилотного поезда. Мы как будто высадились на луне.
В отель приехали в шесть утра, и на ресепшене нам предложили два варианта – ждать чек-ина до обеда или заселиться прямо сейчас, но в один номер. Мы еле стояли на ногах и точно не дотянули бы до обеда. Поэтому виновато переглянулись и согласились на один номер.
Это был номер для новобрачных с разбросанными по кровати лепестками роз, разложенными журналами Wedding и прозрачной стеной между ванной и спальней.
Мы не сразу заметили эту стену. Только после того, как я пошла в душ, разделась и открыла воду. До начала выставки оставалось несколько часов – поспать. Мы завернулись в махровые отельные халаты и легли по разные стороны огромной кровати – боялись влезть под одно одеяло, чтобы случайно не дотронуться друг до друга. Оба понимали, как это глупо, и чувствовали себя кроликами, загнанными в одну клетку. Мы без сна пролежали до самой выставки, потом переоделись и поехали работать. Весь день мы задыхались от смеха над собственными странными шутками. Микроскопическую выставку обошли за час, гуляли по жаркому городу, плавали в море и в бассейне. Возвратиться в номер и оказаться под одним одеялом боялись. Тянули время, как будто надеялись, что номер, пока нас нет, преобразится, а огромная кровать и стеклянная стена исчезнут. Наконец, в городе, где повсюду запрещен алкоголь, все-таки нашли и купили за безумные деньги еще одну бутылку коньяка, дошли до отеля, приложили карточку к замку и осторожно заглянули внутрь. Кровать и стеклянная стена, конечно же, никуда не делись. На двери номера могла бы висеть табличка «просто сделайте это». Спать все еще не хотелось, и так и не захотелось. Открыли бутылку и смотрели кино, сидя в креслах. Потом мы сидели уже вдвоем в одном кресле. Кажется, целовались. Да. Мы целовались, но это было уже под утро. Потом лежали в кровати, переплетя ноги, и говорили о том, почему мы не трахаемся.
– Почему мы не трахаемся? Ты меня не хочешь?
– Я думаю о том же. Потому что это было бы глупо. Нас отправили сюда, чтобы мы трахались. И потом, мы же друзья. Если мы это сделаем – мы испортим дружбу.
– Точно! Совершенно точно. Я думаю о том же.
За завтраком пили кофе и говорили о судьбе и творчестве Достоевского. И пожали друг другу руки.
– Все-таки мы молодцы. Мы этого не сделали!
– Сила воли!
– Сила воли!
– А тебе хотелось?
– Еще как.
– И мне.
– Но мы молодцы.
Потом мы ждали свой рейс на дубайском пляже. Пели русские народные песни, пока солнце не ушло в море, а потом в темноте слушали «Голубую луну» Элвиса Пресли через одни наушники и танцевали, медленно покачиваясь из стороны в сторону, как танцуют на школьных дискотеках. Мы были молодцы.
Молодцами мы вернулись в Москву и продержались еще два дня. На третий мы трахнулись в убитой подворотне ближайшего к редакции дома.
С той подворотни нам с Димой стало совершенно наплевать на зарплату. Мы работали на совесть и часто задерживались на работе. Ждали, пока все уйдут. А потом мы нашли еще один выход. Диму позвали в пресс-тур в Сочи, и он сказал, что хочет поехать с фотографом. Организаторы неожиданно легко согласились. Фотографом была я. Вообще, я тогда почти везде ходила с фотоаппаратом, но в ту поездку фотоаппарат взять забыла. Целый день мы стояли в пробке от аэропорта до отеля, всю ночь делали то, о чем мечтали последние несколько месяцев, а утром, сонные и все еще пьяные, пошли на экскурсию по отелю. Журналист и фотограф без фотоаппарата. Тактичная женщина-пиарщица сделала вид, будто так и надо. Был декабрь. Мы гуляли по саду, слушали про безбарьерную зону. От отеля до пляжа была устроена бетонная горка, по которой вроде бы без препятствий могли передвигаться инвалиды и мамы с колясками. Ближе к пляжу бетон был уложен неаккуратно, там образовалось что-то вроде трамплина. Таким образом безбарьерная зона превращалась для человека в инвалидной коляске в плацдарм для эффектного, но смертельного трюка.
Я искупалась в море и не почувствовала холода. Мы долго сидели в баре, пили и говорили. Постоянно трогали друг друга, слушали музыку и смотрели сложное кино. Он показал мне Кустурицу и Мингеллу, я ему – Бертрана Блие и Бертолуччи. Мы не спали и не хотели спать.
Вернувшись в Москву, сразу же придумали, как уехать еще дальше. Меня позвали на выставку в Париж, и я, краснея, спросила, можно ли поехать со своим фотографом. На этот раз фотографом был Дима, который вообще ни разу в жизни не держал в руках камеру. Нам выдали целых два номера. В одном мы курили (да, тогда в отелях еще были номера для курящих), в другом – делали все остальное. За четыре дня и четыре ночи мы перепробовали все позы и все напитки, пересмотрели горы хороших фильмов и нагуляли тысячи шагов по январскому бесснежному Парижу. Я прекрасно знала город, была в нем десяток раз, но тогда не узнавала улиц и домов. Мы гуляли без цели, катались на колесе обозрения, пили глинтвейн и чувствовали себя так, как будто можно вообще не возвращаться назад. Из дорогого отеля, который предоставили организаторы выставки, переселились в простенькую трешку у северного вокзала. Не сговариваясь, решили покончить с романтикой именно там. В последнюю ночь мы не прикасались друг к другу и обсудили, как будем жить дальше. Вернемся к дружбе. И никто ничего не узнает. В самолет купили еще одну бутылку коньяка. Прощальную. Вылет задержали, в самолете четыре часа целовались на прощанье. Потом застряли в курилке в Шереметьево. Там тоже прощались. Делили совместно нажитые парижские сувениры. После паспортного контроля нас, пьяных, похудевших, счастливых, встречали. Меня – Витя. Диму – жена. По дороге домой Витя, который обо всем догадался по моему довольному лицу, спокойно сказал, что он не против моего романа. Главное, чтобы меня хватало и на него тоже. Я не отвечала.
На следующий день мы заболели – я и Дима. Видимо, нельзя столько пить и столько не спать. Через неделю появились в редакции с виноватыми лицами.
Дима отвел меня в сторону и сказал, что признался жене.
– Зачем?
– У меня болела спина. Мне было так плохо, она меня так жалела. И мне стало ужасно стыдно. И я сказал…
– Как ты это сказал?
– Так и сказал. Сказал, что это было много часов подряд, что такого со мной еще не было.
– Как можно было так сказать?
– Мне нужно было с кем-то поделиться.
– Ты не мог поделиться с кем-то другим?
– Но у меня больше никого нет. Она и ты. Ты и так знаешь.
– И что теперь?
– Она сказала, что ей все равно. Потому что она очень занята детьми.
Мне стало жалко Диму. И себя тоже стало жалко. И Витю. И Димину жену.
Надо было как-то заканчивать. Я предложила избавиться от романтики.
– Мы никогда не остановимся, если будем продолжать вместе летать в разные красивые места и трахаться в пятизвездочных отелях.
– Да, пожалуй.
– Но мы же хотим перестать?
– Конечно.
– Значит, надо ухудшить условия.
Я предложила встречаться в дешевых гостиницах «на час». Казалось, унылая обстановка должна была нас успокоить, но это не сработало. Мы продлевали «час» на три-четыре часа. В одной из таких гостиниц Дима снял с руки часы и подарил мне.
Вечером мне позвонила Димина жена.
– Верни часы и не лезь больше к моему мужу.
Я даже позавидовала немного Диме. Все-таки кто-то вспомнил о его существовании и решил вернуть его на место. Или все дело было в часах?.. На следующий день я отдала часы и выслушала нотацию от очень трезвого и серьезного Димы. Он говорил о том, что вспомнил, как они познакомились с женой, и решил восстановить отношения. И теперь «фотографом» будет она.
Я решила тоже попробовать что-то восстановить. Мы с Димой организовали два сложных декабрьских пресс-тура в Италию. Он – с фотографом-женой, я – с фотографом-Витей. Что-то вроде медового месяца. Они путешествовали из Флоренции в Венецию через Рим. Мы – из Рима во Флоренцию через Венецию. Мы прилетали в Рим почти одновременно, но разными самолетами, и по всем законам природы не должны были встретиться. Димин поезд уезжал во Флоренцию в тот же день, а мы оставались в Риме. Но в Риме бастовали железнодорожники. И поезд не уехал. Пятизвездочный отель во Флоренции ждал Диму с женой, но им пришлось снять комнату в привокзальном хостеле. Витя уснул, а мне пришло сообщение от Димы, что жена его тоже спит, а он просто сидит. Мы встретились и прогуляли почти всю ночь, перемещаясь из одного кафе в другое, били бокалы «на счастье», незаметно пьянели, и, кажется, между нами опять было много всего. На следующий день мы с Витей сидели в каком-то очень красивом месте, ели что-то безвкусное. Я говорила, что мне плохо и, наверное, нам надо расстаться, потому что у нас не осталось ничего общего. Витя как заклинание повторял, что я буду счастлива только с ним. Я ревела и повторяла, что все закончилось. Он был совсем чужим, и я пыталась вспомнить, с чего все начиналось, но ничего не получалось вспомнить. От его слов становилось совсем страшно и холодно. Витя говорил, что жизнь не может быть праздником, что ему не может быть хорошо, потому что он несет ответственность за «старшее поколение». Я думала о том, что ничего хорошего у нас не будет. В Венеции нас немного отпустило. Я пыталась шутить, а он – не раздражаться на мои шутки. Мы «официально» встретились с Димой и его женой и провели полный неловкости вечер в ресторане. Жена вышла со мной покурить и рассказывала историю о подруге, которая увела у кого-то мужа, после чего они с Димой перестали с ней общаться. Я поняла намек и заверила ее, что не планирую уводить никого из семьи (и чужие часы мне, кстати, тоже не нужны). Я и правда не собиралась. Было очень весело пробовать разное в необычных местах и совершенно невозможно представить нас с Димой в повседневной семейной жизни. Он много пил, а я догадывалась, что жить с пьющим человеком – совсем не то же самое, что летать с ним в трехдневную командировку в Париж…
Все четверо вернулись в Москву и стали жить. Долго и счастливо.
