Но что-то происходит с окружающим миром, словно воздух становится прохладнее, в ноздри лезет настырный запах прелой вспаханной земли, вдалеке слышатся грачьи крики, будто стая, вспугнутая случайно, поднялась в небо и низко кружит над полем. Под веки пробивается свет, и именно это странное несоответствие звездной темноте заставляет Шерлока открыть глаза вторично. Это невероятно, но то, что Шерлок сейчас стоит вовсе не на крыше дома по Бейкер-стрит, он понимает мгновенно. Более того, Шерлок знает эту крышу старинного каменного особняка, раскинувшийся внизу мощеный двор с неработающим фонтаном и парой покрытых плесенью скамеек, вспаханные поля вдалеке и кружащихся над ними грачей. Это родительский дом, откуда Шерлок сбежал после происшествия с Патриком. Шерлок поднимается во весь рост, оглядываясь, отмечая легкий, стелящийся понизу туман, спрятавшееся за облаками слепое весеннее солнце, игривый ветерок. Почему-то страха в сердце нет, руки не дрожат, и сердце не колотится, как сумасшедшее. Шерлок оглядывается, удивляясь, откуда он знает крышу, ведь совершенно не помнит, как поднимался сюда хоть однажды. Где-то рядом он слышит голоса, мужской и женский, на повышенных тонах, словно посреди грандиозного скандала. Осторожно ступая по крошащемуся камню, Шерлок двигается туда, откуда они доносятся. Ему приходится обойти печную кладку, чтобы увидеть высокого темноволосого мужчину в длинном пальто, стоящего опасно близко к краю крыши перед низким парапетом. В мужчине Шерлок узнает своего отца, молодого еще и до невозможности похожего на него самого, такого, каким не знал и не помнил его. Визави мужчины – женщина на высоких каблуках, в узкой юбке и белой блузе, одетая явно не по ранне-весенней погоде. Ее темные волосы, забранные в гладкую высокую прическу, растрепались, а безупречный макияж размазан слезами и отчаянием.
- …как ты мог? – кричит она. – Я спрятала от тебя Энни, так ты теперь за горничных взялся? Это отвратительно! Ты даже не стесняешься уже, скоро своих девок в нашу спальню притащишь! Побойся Бога!
- А чего ты хотела? – кричит мужчина. – Ты забрала ее у меня, так получай! Ты этого хотела! Я любил ее, а она любила меня!
- Ей всего восемнадцать! – женщина заламывает руки в отчаянии. - Она психически больна, она же как ребенок!.. Она не понимала, что делала, а ты ее использовал в своих грязных играх! Я защищала репутацию семьи, в конце концов. Мне пришлось отправить Патрика подальше отсюда, чтобы он не рассказал, как ты надругался над его сестрой. Хоть ты и запугал его, из любви к сестре он молчать не будет. Это мерзко! Ты болен! Ведь она - твоя родная племянница! Бедная девочка…
- Не такая уж и бедная! – ухмыляется в ответ мужчина. – Ей нравилось то, что мы вытворяли. Она была страстная и открытая до разных экспериментов. В отличие от тебя, курица мороженная! Да, она была дурочка, но у нее был потрясающий рот, и она всегда давала. У нее никогда не болела голова! А Патрик получал компенсацию за молчание, и теперь, без моих денег, он возможно и заговорит. Вот тогда репутация, за которую ты так дрожишь, расползется по швам.
Шерлок сгибается пополам. Его рвет на каменный пол родительского дома всем, что съел за прошедший день, руки противно трясутся, когда он вытирает рот.
Звук пощечин заставляет его распрямиться и мужественно взглянуть на разворачивающуюся на крыше родительского дома драму. Женщина хлещет мужчину по щекам, не в состоянии остановиться. Из нее вылетают слова, будто кетчуп из незакрытой бутылки:
- Негодяй… Подлец… Она же как ребенок… Мерзавец… Монстр… Ты не должен ходить по земле…
- Я монстр? – неожиданно визгливо кричит мужчина. – Мне нужна разрядка. Я здоров и нуждаюсь в ласке не только собственной правой руки. Ты, фригидная холодная престарелая сучка! Не тебе упрекать меня! – он отталкивает женщину, и она падает, гулко ударившись о каменную кладку крыши. – Идиотка! Я буду делать в своем доме то, что захочу, - бросает он с ненавистью, - и ты не сможешь мне помешать, тварь!
- Подонок, - хрипит женщина, и тогда мужчина, побелев от злости, замахивается на нее.
