Зло, ассоциируемое со словом «кобь», помогает прояснить и предшествующее стихотворению слово «strix», и здесь понадобится небольшое отступление в области, где обитают неясыти и иные носители зла. Cтрикс, как уже говорилось, – это латинское слово, обозначающее неясыть, представительницу рода совиных. В древней мифологии сова является символом мудрости, она атрибут богини Афины, и в стихотворении также речь идет о некоем знании и способности предвидеть будущее. Мифологическая фигура неясыти обладает и иными, более мрачными характеристиками: в некоторых народных поверьях она предвестница войны, что превращает эпиграф strix в предостережение, в метафору войны, о которой пойдет речь в стихотворении. Туманные легенды, связанные с неясытью, были отмечены еще у Плиния (и эта дымка может служить дополнительной мотивацией для употребления слов «тьма» и «мгла» в последнем стихе), но у него же говорится, что слово «strix» употреблялось как проклятие или ругательство. О том, что зло ассоциировалось с неясытью, можно судить и по тому, что некоторые древнеримские источники описывали ее как «демона, убивающего детей», который скитается по ночам в поисках новорожденных, чтобы пожрать их или выпить у них кровь[335]. Можно проследить эволюцию значений этого слова на примере итальянского «strega» (ведьма)[336]. Но самое любопытное, и, главное, самое для нас важное связано с истоками мифологического образа неясыти: эти твари рождаются в результате противоестественного, тайного соития со злым духом. Эти отвратительные, исполненные греха существа превращены в «тварей преисподней. Их называют “стригами” [striges], “неясытями”», и они обладают весьма любопытным материальным бытием: эти твари телесны, но одновременно представляют собой риторические фигуры речи. «Стриги собираются стаями в пустынных местах, где в результате их спаривания с господином, то есть рассказчиком, рождаются новые, заразные образы и фигуры речи. Чтобы положить конец нашествию “стригов”, необходимо прочесть и растолковать истории, которые они несут в себе. Распознать и спалить неясыть (strix), значит, свершить акт толкования, подобный чтению и толкованию непонятной книги»[337].
Один из самых авторитетных исследователей, изучавших понятие и сущность существ, называемых словом «strix», был Джованни Франческо (или Джанфранческо) Пико дела Мирандола (1469–1533)[338]. Его текст, посвященный «неясытям», достоин самого пристального внимания благодаря как широкой эрудиции автора, так и его строгим религиозным убеждениям. Весьма вероятно, что и то и другое для Еремина, о чьей увлеченности лингвистическими и культурологическими диковинками ходят легенды, представляло особый интерес. О религиозных взглядах этого поэта ничего не известно, по меньшей мере мне, но не исключено, что его внимание к фигуре Джанфранческо связано не столько с противоречиями между христианскими исповеданиями, сколько с лежащими в основе этих противоречий строгими правилами поведения и наличием зла в сотворенном Богом мире. Еремина притягивает все, что можно было бы назвать интересом к нарушению обычного порядка, к опасности. Но это может быть и интерес к более обширным формам знания, которые открывались любопытному взору в эпоху Ренессанса. Одной из таких форм, как показали недавние исследования, была магия[339].
Джанфранческо был племянником куда более знаменитого Джованни Пико делла Мирандола (1463–1494), и, как мне кажется, Еремин был довольно увлечен фигурой последнего (возможно, к упомянутому выше племяннику поэта привело простое совпадение имен). Еремин непременно должен был обратить внимание на чрезвычайный интерес Пико к учению Каббалы: он был одним из немногих христианских философов эпохи, кто хорошо разбирался в этом эзотерическом учении о мистической истине, и единственным, кто использовал еврейскую теологию, чтобы заново осмыслить христианские верования. Тема «Еремин и Каббала» вполне заслуживает отдельного обсуждения; сейчас же давайте вернемся к архаичному слову «кобь» из рассматриваемого нами стихотворения, предположив его этимологическую связь со словом «Каббала». Все, что мы знаем о Еремине, заставляет предположить, что этот поэт считает язык «вратами к мудрости», и для него, как и для Пико, «единицами языка являются буквы и числа, и эти знаки имеют свои особые, неизвестные профану значения, используемые в тайнописи»[340]. К этому разряду, кстати, относится и стихотворение, эпиграфом к которому служит «k = 0»[341].
