Идея толкования, таким образом, распространяется по стихотворению «Авгурша, кобь прервав…» в разных направлениях. Толкование – опасное и в своем роде навязчивое действие, умноженное масками «авгурши», «коби», «провидицы» и «воспитанницы», и (очевидно) навязывается читателю этого и многих других загадочных стихотворений Еремина. Пожалуй, это единственное стихотворение в современной поэзии, где внимательное чтение стихотворного текста уподобляется изучению внутренностей священного животного. Невозможно отделаться от ощущения, что концовку стихотворения приходится произносить сдавленным голосом потому, что тебя охватывает ужас – перед жутким ли образом «неясыти», или перед объектом ворожбы. Слова съежились, утратили гласные, их почти невозможно проговорить, мы видим воочию, что насилие совершается над самим языком. Такое действие «неясыти» и неизбежная реакция на ее демоническую угрозу порождают сходной формы разрушительный умысел – опять-таки в присутствии некоей головоломки или загадки, которую надо разгадать (уничтожить). «Как и сфинкс, неясыть несет толкователю некую тайную весть, высшее знание. Прояснить неясный смысл ее присутствия – значит, отследить ее происхождение, раскрыть намерения и свершить акт ее уничтожения»[342].
Прежде чем сделать одно заключительное замечание о слове «кобь» и его этимологии, я хочу вернуться к стихотворению «Авгурша, кобь прервав…» и к тому вопросу, с которого я начала: могут ли повторы в поэзии Еремина служить знаками движения во времени? Как ни странно, стихотворение дает на него утвердительный ответ. В каком-то смысле текст, в котором все образы сконцентрированы вокруг акта гадания, по сути, и есть аналог пророческого взгляда вперед, в будущее; действительно, в стихотворении весьма эффектно ставится мизансцена, когда успешное толкование явления, созерцаемого в настоящем, способно сообщить нам нечто убедительное о будущем. Модель получения знания в таком случае носит, по сути, временной характер, и можно даже сказать, что субъект стихотворения больше всего хочет узнать нечто о самом времени. Стоит ли удивляться тому, что здесь наблюдается любопытная параллель с произведением того же Джанфранческо Пико делла Мирандола, с его трактатом «De rerum praenotione» («О предубеждении»)? В нем он утверждает, что целокупное знание есть в некотором смысле «знание наперед», обнажение того, что еще не обнаружено. «“Знать наперед”… значит равно апеллировать к прошлым, настоящим и будущим событиям; по сути, это обращение к высшему, духовному смыслу каждого данного события»[343]. В своем прочтении текстов Еремина я не вполне готова зайти так же далеко, как Джанфранческо, – я не пытаюсь утверждать, что цель всего познания в поэзии Еремина есть духовная цель, – однако нет сомнений, что его поэзия вытесняет наши попытки интерпретации за пределы материального мира, подталкивая к открытиям об этом мире и подсказывая такие слова о нем, в которых проглядывают мистические, поражающие ассоциации. Стоит вспомнить хотя бы о тех формах, в которые облекается «зеленое» в стихотворении «Едва ль не самых достославных…».
Вернемся к слову «кобь» и его этимологии. Согласно словарю Даля, именно к этому слову, вероятно, восходит современное и всем хорошо известное слово «скобка»[344]. Что касается Еремина, связь слова со знаком препинания в его текстах – еще один курьез, озадачивающий читателя. И в частности, означенный знак препинания, который, как заметил Михаил Айзенберг, может служить у Еремина крайне необходимым и чаще всего используемым инструментом сегментации ритма и логики фраз. Айзенберг утверждает: «Это единственная собственно-речевая интенция – попытка диалога. Но действует там не другой голос, не персонаж, а просто автор меняет тон и режим говорения; он комментирует основной текст»[345]. Но в стихотворении «Авгурша, кобь прервав…» основной знак препинания – тире, которое также пригодно для таких операций, как сегментация, ритмический сдвиг, аппозиционная вставка и дублированный логический ход. Тире Еремин тоже употребляет довольно часто, хотя и не столь часто, как в данном стихотворении. Поэт конструирует здесь, как сказала Джоан Даян по поводу самого загадочного текста Эдгара Аллана По «Эврика», «аналитику тире». Еремин, как и По, обращает внимание на «специфические типографские эффекты» и, подобно ему же, пользуется тире, как знаком, способным «расширить или сократить пространство» текста[346].
