Лик полуночи полностью

– Верю во имя Пятерых божеств. Если бы я не верила, не знаю, что бы я делала… Твоя семья думает, что ты погиб. Я сказала им, что ты за границей и жив – в творческом отпуске, как ты сказал – но твоя мать безутешна. А девочки… – Она посмотрела на детей. – Они верят мне. И они были бы рады с тобой увидеться. Хотя бы на несколько минут.

Она взяла его за руку. Он отступил назад, выскользнув из ее пальцев.

– Нет. Не могу.

Если я обниму их хоть на мгновение, я пропал. После это я не смогу вернуться к Непознанному.

– Прости. Своим приходом я лишь усложнил все и для себя, и для вас.

– Луи, – резко сказала она, и он застыл на месте от ее тона. – Скажи мне хоть что-нибудь. Тебя не было так долго, и тут ты вдруг появляешься и снова исчезаешь. Скажи мне хоть что-нибудь, что помогло бы мне ждать тебя. Я верю тебе, верю, но почему ты все так усложняешь?

Если бы она знала… Конечно, она не поймет. Шарбон понимал всю серьезность того, что совершил. Убийства. Он никогда не уклонялся от употребления этого слова. Его заменители были для слабых духом, а он не мог верить в святость своих действий, поскольку понимал их кощунство. Порядочные люди не позволили бы втянуть себя в такую опасную ситуацию. Если бы Уна узнала, что он убивает, не говоря уже о том, скольких он убил – и скольких еще собирается убить, – она бы сбежала от него в отвращении и ужасе.

Так что же он мог предложить ей в качестве основы для веры? Уж точно не правду.

– Я просто хочу, чтобы наши девочки росли в лучшем мире.

– Разве им лучше без отца?

– Конечно нет. Я… вскорости я могу встретиться с тобой. Давай договоримся, как…

Когда слова сорвались с его губ, он тут же пожалел о них. Он должен был защитить ее, уберечь от его зловещей работы. И он должен был оставаться сильным. А от встречи с ней он размяк. Проявил слабость…

Ему хотелось заплакать. Хотелось привлечь ее к себе, крепко поцеловать и больше никогда не отпускать.

– Только с тобой, – добавил он. – С девочками нельзя.

Уна кивнула, но явно недовольно.

Они составили планы на неделю, и он быстро ушел. Она подошла, чтобы поцеловать его, и он знал, что не может оттолкнуть ее. Если он хотел, чтобы она его ждала, чтобы поняла, что он не сбегает от нее и их жизни, он должен был позволить ей проявить хотя бы минимальную близость, несмотря на то, как сильно ему было больно.

Поцелуй был кратким, но знакомым. И многообещающим.

Когда они расстались, он ушел, не оглядываясь.

– Не знаю, почему ты не навещаешь своих дома, – раздался голос Фионы из небольшой рощицы, мимо которой он проходил. – Меня абсолютно не мучают никакие угрызения совести, и я спокойно иду к мужу в конце дня.

Она отвернулась от деревца, с которого срывала листья, и последовала за ним. Шарбон знал, что они отошли достаточно далеко от игровой площадки, и Уна не могла их увидеть, но на мгновение он все же запаниковал. Если бы она когда-нибудь заметила их вместе, что бы она подумала?

Что-нибудь ужасное. Ужасное и неправильное. Ничуть не менее убийственное, чем реальность.

– У вас нет детей, – процедил он сквозь зубы. – Если бы они у вас были, вы вели бы себя по-другому. Как можно убивать человека, видеть ужас на его лице, когда я отнимаю у него жизнь, а потом идти домой, поцеловать дочек, заниматься любовью с женой? Я так не могу. Не могу.

– Как благородно.

Он ненавидел тон, каким она это произнесла, потому что он резонировал с правдой о том, что он делал. Он уверял себя, что совершает преступления против жизни только там, где должен, что, пока он устанавливает для себя правила и следует им, у него будет возможность вернуться назад – к нормальному состоянию, к счастью. Что, может, в конечном счете он бы не превратился в монстра, если только…

Какое-то мгновение он мысленно балансировал на краю пропасти, почти проваливаясь в осознание своей новой реальности. Но быстро отступил, защищаясь. Сейчас он не мог задавать себе никакие вопросы. Только не сейчас.

– По-моему ты чересчур драматизируешь. А ужас, в который ты погрузился, просто безграничен, – сказала она. – А ведь именно такие мужчины, как ты – которые думают, что, обманывая, защищают женщин, – такие, которые причиняют боль людям только за закрытыми дверями – гораздо коварнее, чем любой, кто открыто демонстрирует свои пороки.

– Как ты?

– Как я. Мир всегда стремился засадить меня в клетку, свалить с ног и связать. И меня это ранит. Так почему же я должна притворяться, что не пытаюсь навредить миру? – и Фиона взяла его за руку, внимательно вглядываясь в его лицо. – Мой дорогой мальчик, у тебя бледный вид – пепельно-серый.

– Мне нездоровится.

– Неужели мои слова наконец-то задели тебя за живое? Или ты болен от предвкушения?

– От предвкушения, да.

– А, так ты поэтому пришел сюда? За уколом для бодрости духа.

– Да. Но мне не следовало приходить. Я знал, что это не сработает… я… Теперь будет только хуже.

Намного хуже.