– И молоко, и сахар, и даже печенье на сливочном масле. Изора, пожалуйста, расскажи, как вернулся Арман! Не скрывай ничего, опиши его раны. Ты упомянула, у него обезображено лицо. Что именно с ним не так?
– Женевьева, это ужасно, в его лице практически не осталось ничего человеческого! Послушай, мне очень жаль тебя, но я понимаю Армана…
В нескольких простых фразах и, казалось бы, без намека на волнение Изора передала девушке послание брата, ничего не забыв и не приуменьшив.
– Если бы отец не заметил, что мама куда-то ходит по ночам, Арман до сих пор прятался бы на болотах, – со вздохом подытожила она.
Горячий кофе уже был разлит по чашкам. Изора добавила себе немного молока и сахара. Несчастная экономка следила за ее движениями глазами, полными слез.
– Господи, как он, должно быть, мучается! – всхлипнула она. – И все-таки, Изора, он не имеет права меня отвергать – я ждала его все эти годы! Ты ведь видела его, ты его обнимала. Так почему мне нельзя? Просто не терпится его приласкать! И плевать, что у него не лицо, а месиво! Я все равно хочу за него замуж. Ты ведь понятия не имеешь, что между нами было. Мы с Арманом – как две половинки одной души, мы поклялись друг другу в верности в церкви – без свидетелей, незадолго до его отъезда на фронт. И если сейчас я выполню его требования, это будет означать, что и он поступил бы так же, если бы я, не дай бог, оказалась изуродованной!
– Наверное, – не стала спорить Изора. – Думаю, случись такое, ты бы тоже попросила его отступиться. Тебе бы казалось, что ты недостойна его.
Женевьева уставилась на нее непонимающим взглядом:
– Я прошу одну-единственную встречу, пусть даже ночью, если ему так легче. Мне нужно услышать его голос, прикоснуться к нему.
– Он грозился повеситься, если будешь настаивать! Самое худшее, по его словам, – то, что он стал «слюнявым».
– Ты уже говорила – у него избыточное слюноотделение, и мы не сможем целоваться, как раньше.
– Прошу тебя, Женевьева, прислушайся к просьбе Армана! А сейчас мне пора. Обдумай все хорошенько. И поставь себя на его место. Лично я хочу, чтобы он спокойно жил и его больше ничего не огорчало. Если попытаешься с ним увидеться, ему будет очень плохо.
– Понятно… Что ж, в таком случае я напишу – хотя бы это мне разрешено?
– Конечно, хорошая идея. До свидания, Женевьева! Хотя вот еще что: скажи, каковы твои обязанности в доме Обиньяков? Мне всегда казалось, что экономка должна быть старой ворчливой дамой, от которой нет никакой пользы.
Молодая женщина невольно улыбнулась: странный вопрос Изоры, ее поразительное хладнокровие, бесстрастный тон и повадки котенка-лакомки могли обескуражить кого угодно.
– Это мадам Вивиан стала называть меня экономкой, – призналась она. – Мне поручено присматривать за кухаркой, горничной и садовником, который, кроме прочего, выполняет обязанности шофера. Еще я просматриваю почту и печатаю письма на пишущей машинке в кабинете мсье Марселя. Похоже, хозяева очень ко мне привыкли.
– Но теперь, когда ты получила наследство матери, нет нужды работать у них. Ты могла бы жить в Париже или в Бордо – где-нибудь в большом городе. Я бы с радостью отправилась путешествовать. Во вторник поеду к морю с будущей свекровью. Дождаться не могу! А ты, Женевьева, видела когда-нибудь океан?
– Да, Изора, и много раз. Я очень рада. Тебе нечасто представляется возможность развеяться. Идем, провожу до ворот.
Оставшись одна, Женевьева бегом вернулась во флигель, закрылась на ключ и упала на кровать, чтобы дать волю слезам. Участь Армана представлялась ей жестокой, несправедливой и мучительной. «Изора права: мне остается только уехать из Феморо и никогда сюда не возвращаться, – терзалась она. – Я молода, не уродлива, у меня есть деньги. Достаточно, чтобы сделать свою жизнь приятной…» Однако, казалось бы, здравое умозаключение не утешило – молодая женщина разрыдалась еще горше, колотя кулачками по красному атласному покрывалу.
Перед мысленным взором Женевьевы вдруг возникло лицо Изоры, ее темно-синие глаза. Следом появилось странное ощущение, будто она провела четверть часа с совершенно незнакомым человеком, который глубоким и нежным голосом говорил страшные вещи. Женевьева встрепенулась: «Арман иногда упоминал, что его сестра не совсем нормальная – верит в фей, а когда была маленькой, всем рассказывала, будто видит их в лесу. Возможно, это все детские глупости. Теперь Изора получила образование и изъясняется, как дама из высшего общества. И все-таки… Рассказывать, как она рада предстоящей поездке к морю, после всего, что я только что узнала о своем женихе, – ужасно бестактно с ее стороны!»
Если бы Изора могла прочитать мысли Женевьевы, она бы удивилась. Думая о том, как бы получше выполнить поручение Армана, она ужасно волновалась, но ценой огромных усилий взяла себя в руки и во время разговора с его бывшей невестой ни разу не выказала своих эмоций. Теперь она шла по дороге, чувствуя себя совершенно разбитой и потерянной, – настолько, что едва могла дышать. «Тома, вернись ко мне! Прошу, вернись!» – упрямо твердила она.
