– А меня – касается! Она была уродливая, сильно накрашенная, в черном корсете и с огромной грудью. Я бы ни за что не подошел к даме более привлекательной и молодой. Я даже извинился за то, что у меня страшное лицо. А она улыбнулась и повернулась ко мне спиной. «Если я стану так, ты будешь таким же симпатичным парнем, как и раньше!» – вот что она мне ответила. И я взял ее, хотя мне было стыдно за свои инстинкты – похоже на то, как отцовский жеребец покрывает кобылу. На следующий день я чуть не перерезал себе вены – до такой степени сам себе опротивел. Чувствовал себя самой презренной тварью на свете!
– Арман, зачем ты мне все это рассказываешь? Сегодня ты обнимаешь меня, и на такое счастье я даже не рассчитывала. В письме я открываю тебе сердце. Говорю, что готова стать твоей женой, несмотря ни на что. Понимаю причину отказа и знаю, что ты скажешь: я могу выйти за нормального мужчину, не должна приносить себя в жертву, и еще много фраз в том же духе. Но прошу, дай себе время подумать! Я унаследовала от матери дом в Люсоне и все ее сбережения. Я могу сделать твою жизнь приятной. И я готова довольствоваться малым – возможностью тебя обнять, погладить для тебя рубашку, приготовить еду, заняться с тобой любовью. Нам ничего не мешает жить в радости!
Она подавила вздох возбуждения. В свои двадцать четыре Женевьева была очень привлекательной и чувственной женщиной, познавшей все удовольствия плоти с мужчиной, которого любила. Мужские инстинкты тоже мало-помалу брали над Арманом верх: член напрягся, а воображение распалилось от одной мысли, что он снова сможет увидеть и ощутить тепло бархатистой кожи своей любимой Женевьевы. Он погладил ее по груди – сначала робко, потом с едва сдерживаемой страстью.
– Радость, любовь моя, – прошептала она, – хочу сделать тебя счастливым, очень счастливым! Я твоя, только твоя!
Она встала коленями на кровать, чтобы снять с себя жакет и блузку, а потом повернулась к нему лицом – глаза полузакрыты, дыхание сбилось от избытка эмоций. Синяя атласная комбинация натянулась на груди так, что проступили соски.
– Ты очень красивая, еще красивее, чем раньше, – пробормотал он, изучая ее уцелевшим глазом.
Она растерянно кивнула, поддернула шерстяную юбку и мягким кошачьим движением повернулась к нему спиной. Он угадал ее намерения и попытался запротестовать, впрочем, без особой настойчивости:
– Нет, Женевьева! Только не с тобой!
– Я так хочу, Арман! Я завидую той проститутке, потому что она дала тебе хоть немного радости. Пожалуйста, иди ко мне!
Не в силах сопротивляться, он встал и расположился у нее за спиной. Вид ее круглых ягодиц, просвечивающих сквозь кружево комбинации, лишил его остатков самообладания. Когда же он в нее вошел, Женевьеве пришлось ухватиться за спинку кровати, чтобы не упасть под его напором. По ее щекам снова потекли слезы, но на теперь она плакала от счастья. Арман неистовствовал в ее лоне, стонал и вскрикивал. Это было то, чего она больше всего хотела – целиком принадлежать ему. Скоро и она забылась в чувственном наслаждении, которого была лишена долгие годы.
Они испытали экстаз одновременно, в считанные минуты. Желая продолжения, Женевьева легла на спину. Арман отвернулся, чтобы поправить на лице повязку.
– Я успел выйти, – сказал он едва слышно. – Не хватало только сделать тебе ребенка! Подумать страшно. Только представь: навязать невинному малышу такого отца-образину!
– Зря так говоришь, Арман. К скольким детям по всей стране вернулись отцы-калеки, а они все равно их любят и уважают даже больше, чем прежде! Если бы не храбрость и жертвенность наших солдат, не было бы больше Франции!
– Может быть, но я, наверное, предпочел бы сдаться немцам, чтобы иметь возможность целовать тебя в губы, моя хорошая, – покачал головой Арман. – Нет ничего омерзительнее войны. Каждую секунду кто-то умирает, всюду изуродованные трупы, лошади с разверстыми брюхами, страх, постоянное зловоние в траншеях – везде, где бы ты ни оказался. И грязь, и вши… Знала бы ты, каких ужасов я насмотрелся. Одного парня из нашего батальона расстреляли за попытку дезертирства. Сколько нам твердили, что мы должны сражаться, а в голове – только одна мысль: бежать, чтобы не просыпаться с мыслью, доживешь ли до следующего утра!
Не меняя позы, восхитительная в своем бесстыдстве, Женевьева взяла любимого за руку и стала осыпать ее легкими, пикантными поцелуями.
– Твои пальцы такие тонкие и красивые. Совсем не изменились, – прошептала она. – А что, если мы придумаем новый способ целоваться?
Вовлекаясь в игру, он провел указательным пальцем по теплым губам возлюбленной – нежно, едва касаясь. Она ответила кончиком языка, и очень скоро оба испытали радость, подобную той, которую поцелуи дарили им в прошлом. Без прежней резкости, с большим вниманием к ощущениям партнерши, счастливый Арман, задыхаясь от блаженства, снова забылся у нее между ног.
– Я хотел бы умереть вот так, в тебе, – выдохнул он, с последним толчком изливая в нее свое семя.
