Остановившись перед дверью, украшенной старым почтовым календарем, который навевал печальные мысли, она отметила, что в доме снова стало тихо. Не было слышно ни причудливого храпа, ни каких-либо других звуков. Стараясь не дышать, Женевьева остановилась и прислушалась.
– Кто там? – внезапно крикнул из-за двери Арман. – Мама, ты?
Женщина вздрогнула. Внутри все перевернулось, едва она снова услышала голос жениха – чуть охрипший, но такой родной, голос, который она узнала бы из тысячи. На глаза навернулись слезы, однако она продолжала стоять как вкопанная, умирая от желания войти и увидеть его. Ее останавливала мысль о том, что Арман может ее прогнать или она своим порывом причинит ему боль. На долю секунды ей показалось, что она успеет убежать – спуститься по лестнице, выскочить на улицу, а потом на дорогу, ведущую к Феморо, к заурядному и мирному будущему.
– Проклятье! Кто там?
Она прижалась щекой к наличнику.
– Арман, это я, Женевьева. Не бойся, я останусь здесь, в коридоре. Прости, но чувства сильнее меня. Я просто не могла не прийти. Я написала тебе письмо и хотела сунуть его под дверь. А потом вошла в дом… Не сердись.
Опасаясь его реакции, она едва дышала от волнения. И, поскольку ответа не последовало, добавила:
– Прошу тебя, мы могли бы поговорить! Я так молилась, чтобы ты вернулся! Я понимаю, почему ты так поступаешь, но, раз уж ты жив, я имею право хотя бы поговорить с тобой! Неужели ты забыл, как мы любили друг друга? А наши планы, мечты… Во имя всего, что связывало нас до войны, умоляю – сжалься, ответь!
Глотая слезы, Женевьева умолкла. Закрыв глаза, она заново переживала тот далекий теплый апрельский вечер. Арман пришел попрощаться на стекольный завод в Феморо, где она в то время работала. Девушка за секунду приняла решение. Она бросила все и увлекла возлюбленного в ближайшую рощу. Они не впервые ложились вместе на свежий мох на лесной поляне, но никогда прежде не испытывали такого желания и такого отчаяния.
– Арман! – вырвался у Женевьевы крик. – Ответь мне!
– Входи! – сказал он.
– Правда?
– Да. Входи!
Она приготовилась к худшему. Арман решил показать ей свое лицо, чтобы обескуражить, доказать, что между ними ничего уже быть не может? Или же он просто хочет ее видеть?
Незваная гостья переступила порог. Он сидел, прислонившись спиной к изножью кровати и вытянув ноги перед собой. Голова его была замотана белой тканью. Вместо профиля – дрожание ресниц единственного глаза, который смотрел на противоположную стену.
– Ты, может, думала, что я вздумал подурачиться, – заговорил Арман. Из-за прикрывающей рот ткани голос прозвучал глухо. – Такая вот глупая шуточка – «может, получится избавиться от своей красавицы невесты, если сказать ей, что у меня каша вместо лица?» Я тебя знаю: тебе нужны доказательства, нужна уверенность.
– Арман, ты вернулся. Господи, спасибо! – вздохнула Женевьева. – Это ты, я знаю, такой как прежде!
Мысли путались, по щекам текли слезы. Внезапный порыв – и она уже рядом с ним на кровати, прижимается лицом к его шее… Арман бережно привлек ее к себе, обнял со всей возможной нежностью.
– Это не моя вина и не твоя, – сказал он. – Меня могло ранить в ногу или в руку, но ведь нет! Я мог бы умереть на месте, как другие – быстрой, мгновенной смертью, которая избавила бы меня от мучений! Женевьева, если бы ты только знала, как приятно тебя обнимать! В бою одна только мысль меня и спасала – что придет день, когда мы снова воссоединимся, будем вот так обниматься, ни о чем больше не заботясь. А когда я оказался в госпитале, дал себе слово сделать все, чтобы избавить тебя от страданий, освободить от клятв, которыми мы когда-то обменялись.
Молодая женщина внимала ему, заливаясь слезами. С замиранием сердца она прислушивалась к прикосновениям рук, поглаживающих ее талию. Непередаваемое счастье – столь же безжалостное, сколь и восхитительное.
– Но я все равно вернулся в родные края, – продолжал Арман. – Мне некуда больше идти. Еще я думал о матери и об Изоре. Говорил себе, что здесь смогу быть чем-то полезен, да и приятно жить в деревне, на свежем воздухе. Я даже собирался поселиться в хижине на болотах, где мог напугать разве что цаплю или жабу.
Арман всхлипнул. Растроганная Женевьева скользнула рукой в раскрывшийся ворот клетчатого халата, чтобы коснуться его груди и живота.
– Не надо, перестань! – разволновался он. – Нам сейчас так хорошо! Мне может захотеться чего-то большего, но лучше не надо. Знаешь, в Ла-Рош-сюр-Йоне я две недели жил в меблированных комнатах. И однажды купил проститутку – страшную, потрепанного вида женщину. Она привела меня в какую-то жуткую гостиницу. Бедняга видела, на что я похож, но ей было все равно, раз уж я плачу деньги.
– Молчи, не хочу слушать! – прервала его Женевьева. – Меня это не касается!
