– На самом деле! Я битый час пытаюсь это растоловать – с той минуты, как вы вернулись от Дювиней пьяный в стельку!
Перепуганная Люсьена, затаившись возле очага, с ужасом наблюдала за ссорой. Она была похожа на зверька, которого врасплох застала гроза – внезапная и непредсказуемая.
– Ну вот, дожили! Родной сын обзывает отца пьяницей! Твои слова – как нож в спину, и ты еще ждешь, чтобы я обрадовался?
– Отец, мне очень жаль. Когда я вернулся сюда, в ваш дом, я действительно собирался жить и работать с вами, но на самом деле пахать землю, сеять и собирать урожай – все это не по мне, и я никогда это не любил.
– Ну да, вот как ты теперь заговорил! Да если бы не твоя Женевьева Мишо, которая заявилась сюда и наобещала с три короба… – Бастьен ударил кулаком по столу.
– Муженек, угомонись наконец, – осмелилась встрять Люсьена. – Я очень огорчена тем, что Арман уезжает, но ведь у них с Женевьевой и до войны были серьезные отношения. И если она до сих пор его любит – что ж, так тому и быть!
Подобное вмешательство в мужской разговор было с ее стороны подвигом. Став женой Бастьена, она никогда ему не перечила, все вопросы в семье всегда решал только супруг. Она терпела несправедливое отношение мужа к Изоре, предпочитая закрывать глаза и уши в моменты, когда дочке приходилось сносить незаслуженные побои. Но сейчас материнское сердце взбунтовалось, настолько ей было жалко сына. Ее мальчик не заслужил такой участи – прожить всю жизнь взаперти, без женской любви.
– Спасибо, мама! – повернулся к ней Арман. – Не беспокойся, ты сможешь приезжать к нам в Люсон, когда захочешь. А вам, отец, не пора ли наконец нанять кого-то себе в помощь – и не поденщика, как вы привыкли, а постоянного работника!
Фермер зарычал и схватил со стола бутылку фруктовой водки. Отхлебнул глоток, вытер рот рукавом.
– Я сам решу, что мне делать, господин горожанин, у тебя спрашивать не стану! Ну и катись в свой Люсон вместе с потаскушкой Женевьевой! Она быстро наставит тебе рога! И правильно сделает: кому охота день и ночь смотреть на изуродованную рожу!
– Замолчи, Бастьен! Это отвратительно! Не говори так о нашем сыне! – заплакала Люсьена.
– А что? Надо быть последним кретином, чтобы не понять: продажная девка Мишо только и мечтает прикарманить его пенсию! – брызгал слюной мужчина. – Ей плевать на нас, лишь бы забрать нашего парня!
– Господи, вы хоть сами понимаете, какую чушь несете? – едва сдерживался Арман. – Сколько можно объяснять? Женевьеве не нужна моя пенсия, она получила в наследство дом и виноградник, который дает приличный доход. И если уж говорить начистоту, отец, мы планировали жить в Люсоне еще до войны, собирались открыть бакалейную лавку.
– Бакалейную лавку? Не смеши меня! Да ты распугаешь всех покупателей своей образиной! – Бастьен не подбирал выражений.
– Если бы вы не были моим отцом, я бы врезал так, что вашу образину не отличили бы от моей! Понятно, почему вы обрадовались, когда я вернулся, – будет кому работать на поле! А счастлив я или нет, вам плевать!
Люсьена тихонько охнула. Стиснув зубы, она в отчаянии уперлась лбом о стену возле очага. Она остерегалась открыто принимать сторону сына, потому что Бастьен вполне мог сорвать зло на ней, хотя прежде с ним такого не случалось. «Господи, за что нам это?» – переживала она.
Перед глазами пролетел весь сегодняшний день: как они кололи свинью у Дювиней, как бедное животное пронзительно кричало. А этот острый запах крови и внутренностей… Около полудня они пообедали прямо в сарае, и Бастьен выпил слишком много вина. Потом снова взялись за работу. Люсьена радовалась возможности поболтать с Жанин Дювинь, своей школьной подругой. «Я рассказала ей про Армана, и Жанин очень сочувствовала, а потом сказала, что это благословение господне – что наш мальчик жив, хотя и вернулся с войны изуродованным. Затем мы поехали домой. Мне пришлось править, иначе двуколка точно бы перевернулась – Бастьен так набрался, что потерял рассудок. Вот несчастье! И надо же было господам графу и графине выехать на автомобиле нам навстречу!» Клотильда де Ренье смерила арендатора строгим взглядом и тут же принялась жаловаться на поведение Изоры. Думать об этом Люсьене было неприятно, а реакция мужа, едва тот узнал о решении Армана уехать, только усугубила положение.
– Какая черная неблагодарность с ее стороны! – возмущалась графиня. – А ведь, видит бог, сколько доброго я сделала для Изоры, как о ней заботилась! Слыхала, будто она скоро обручится с молодым Маро – тем, что ослеп. Ну что ж, ей же хуже! Столько усилий потрачено, чтобы дать ей образование, – и все впустую!
Супруг графини, молчаливый Теофиль, объявил, что скоро приезжает управляющий – проверить состояние дел и счета на конец года. «Хоть бы Арман повременил немного с этим разговором о Женевьеве!» – сокрушалась Люсьена, слушая, как Бастьен с сыном осыпают друг друга бранью.
– Грубиян, невежа, деревенщина – вот вы кто! – кричал Арман. – Да если бы я мог, я бы ушел прямо сейчас!
