– Кто бы что ни говорил, а голова у тебя на месте, Изора, – вполголоса отметила Онорина. – Что ты на это скажешь, Жером? Наша Анна будет счастлива, совершенно точно! Если Гюстав согласится, я только «за»! Встретить Рождество с нашей крошкой – о такой радости я и не мечтала!
Слепой юноша заметил, как срывается от волнения ее голос.
– Я тоже «за», мамочка. И потом, нам всем будет что вспомнить! Что-то радостное и светлое, ты меня понимаешь. Изора, мне стыдно, но я даже не подумал, что мои деньги могут пригодиться для такого хорошего дела! Мы обязательно должны это устроить – нужно снять дом в Сен-Жиль-сюр-Ви!
Вдохновленная похвалой Изора озвучила мысль, которую оставляла на потом:
– Если как следует попросить, директриса, вероятно, разрешит перевезти Анну в дом перед праздниками и вы, мадам Маро, сможете побыть с ней несколько дней. Когда мама рядом – это счастье. Особенно такая мама, как вы!
Онорина испытала настоящий шок. Если бы слезы и без того не лились ручьем, она обязательно расплакалась бы от этих слов. Намек Изоры был ясен.
– Такая мама, как я… – повторила она, всхлипывая. – Бедная моя девочка, дома тебя не баловали, родители обходились с тобой слишком сурово! Иди я тебя поцелую! И не называй меня мадам Маро – только Онорина! Ты вернула мне надежду: нужно ловить хорошие моменты в жизни, насколько возможно! Но сначала нужно научиться их замечать.
Изора села между Жеромом и его матерью и тут же получила поцелуи в обе щеки. Она и так была счастлива, что маленькая Анна получит свой, такой долгожданный, праздник, но искреннее выражение благодарности удвоило радость.
«Она обязательно доживет до Нового года! Я буду просить об этом Бога, даже если его не существует. А если Он все-таки есть, то обязательно даст отсрочку умирающему ребенку. Анне станет лучше, как только она узнает прекрасную новость, я уверена!»
Рассыпаясь в благодарностях, Онорина с Жеромом попрощались с Изорой перед зданием
– Мне нужно сбегать к дому Обиньяков! Арман просил передать Женевьеве письмо, – объяснила девушка.
– Ты думаешь, между ними еще может быть что-нибудь? – спросил слепой юноша.
– Боюсь, что нет! Брат категорически отказывается ее видеть. Наверняка именно это он объясняет Женевьеве в письме.
– Сколько горя принесла людям война! – покачала головой Онорина. – Изора, передай родителям, что мы от души сочувствуем. Господи, мне не терпится рассказать мужу о нашей задумке… вернее, о твоей – это ведь твоя идея!
– Теперь она наша, мадам, и у нас все получится! – весело ответила Изора.
Девушка поцеловала Жерома в уголок губ, улыбнулась и убежала. Когда она поравнялась с церковью, уже совсем стемнело. Церковный колокол звонко отсчитал пять ударов, которые были слышны по всему поселку. В Феморо, совсем как в пчелином улье, царило привычное оживление. Углекопы вернулись домой – наступило время вечернего купания в теплой воде и разговоров между супругами. В прохладном воздухе явственно ощущался запах супа. На улицах, в колышущемся свете газовых фонарей, играли дети.
Изора ощущала себя свободной, легкой и радостной. Она увидела огромный Атлантический океан, сумела развеселить Анну и придумала для нее сюрприз, о котором девочка и мечтать не смела.
Придав лицу серьезное выражение, она вошла в парк Обиньяков. Флигель, в котором жила Женевьева, располагался недалеко от ворот, так что скоро она уже стояла у входной двери. Свет в окне не горел, в отличие от господского дома на противоположном конце аллеи. «Женевьева наверняка сейчас там!» – подумала Изора и просунула конверт под дверь.
Исполнив свою миссию, она вышла за пределы усадьбы и пошла вниз по улице, к
Словно надеясь, что этот простой ритуал принесет удачу, Изора сунула руку в карман пальто и потерла ракушку, которую несла брату. «Анна так обрадовалась, когда я подарила ей такую же! Красивую, с перламутровым блеском. Но и Арману грех жаловаться, я о нем не забыла!»
Бодрым шагом она спускалась по дороге, ведущей к шато и родительской ферме. Когда последний фонарь остался позади, вокруг девушки сгустились темнота и туман. Но теперь Изора не боялась ничего.
Бастьен и Арман Мийе стояли на кухне нос к носу, причем сыну пришлось наклониться, чтобы лучше видеть единственным глазом лицо менее рослого противника.
–
