Распахнулись двери, на улицу высунулись заспанные лица. Мокрые мальчишки, возвращавшиеся с реки, остановились как вкопанные. Норея вышла из своего жилища с Аной на руках.
– Что еще за глупости, старик?
– Он подошел ко мне, – причитал Ной, – и увидел меня нагим. Он осквернил священный завет между отцом и сыном. Грязное беззаконие! Нечестивый Хам!
– Да мы все видим тебя нагим! – заорала Норея. – Прикройся, осел бесстыжий!
– Я хочу сказать, что он пытался познать меня! – верещал патриарх. – Возлечь со мной, как мужчина с женщиной!
– Я пытался отнести тебя в постель, – простонал Хам. – Чтобы ты перестал позорить сыновей своих и смущать внуков своих беспробудным пьянством. Но ты решил позориться дальше, безмозглый старый козел!
Ноя было уже не унять.
– У моего сына противоестественные желания, мы все это знаем и помним его преступление до потопа! Он – скверна!
Сим и Иафет вышли из своих домов. Отводя глаза, они завернули отца в одеяло и повели его прочь, а тот все продолжал орать и размахивать руками в сторону Хама. Когда патриарха привели к дому, Норея не пустила мужа внутрь, и его отвели в жилище Сима. Хам скрылся в своей хижине. Мальчишки разошлись по домам поесть. Кроме сыновей Сима, которые неловко топтались на пороге, не желая видеть деда в неприличном виде. Я позвала их и накормила всех пятерых, пока они сидели, молча скрестив ноги, на полу моего жилища.
Разве Ною не было стыдно? Разве не хотелось ему бежать прочь из деревни, чтобы не встречаться с нами взглядами, укрыться в темной пещере и вечно сожалеть о своем пьяном бесчестии?
Позднее в тот же день, к вечернему жертвоприношению, он вышел из хижины Сима трезвым и одетым и направился к алтарю как ни в чем не бывало.
Мы все присутствовали там: Хам, разгневанный сын, прикусивший язык; Норея, насмешливая жена, нетерпеливо притопывающая ногой; Элишева, юная невестка с покрасневшими от слез глазами. Асмодей тоже вернулся из странствий по долинам, но держался поодаль, и мне было больно видеть его уныние и боль.
Сим принес безупречного годовалого ягненка. Ной забил его, оросил кровью алтарь и возложил тушу на огонь. Перед камнем он разлил винное приношение.
Хам ждал извинений, раскаяния отца за безумные обвинения. Но его постигло жестокое разочарование. Потому что в завершение ритуала Ной указал пальцем на Ханаана, младшего из сыновей Хама, мальчика пяти лет от роду.
– Проклят Ханаан! – взревел Ной. – Раб рабов будет он у братьев своих!
Нахалафа притянула ребенка к себе. Мальчик, поняв, что все смотрят на него, уронил сосновую шишку, которой играл, и расплакался.
Ной не умолкал.
– Благословен Яхве, Бог Симов! Ханаан же будет рабом ему! Да распространит Бог Иафета! Ханаан же будет рабом ему!
– Скажи что-нибудь! – закричала Нахалафа на мужа. – Нельзя же вот так стоять, пока он проклинает нашего сына!
– Что я могу сказать? – Хам возвел очи к небесам. – Он спятил! Его слова – что блеяние козла и ослиные крики!
– Тогда ты должен что-нибудь сказать, – обратилась Нахалафа к Симу. – Скажи, что не принимаешь проклятие Ноя. Что не возьмешь рабом сына своего брата.
– Я не могу спорить с отцом, – ответил трусливый Сим.
Нахалафа даже и не пыталась упрашивать Иафета, которому зрелище доставляло удовольствие. Норею она тоже просить не стала. Она взяла на руки ревущего про́клятого сына, велела его братьям и сестрам подниматься с пола и вернулась в свою хижину. Хам последовал за ней. Грохот, крики и детский плач доносились из их жилища до поздней ночи.
– Думаю, нам пора уходить, – сказала я Асмодею, когда мы сидели у согревающего очага, слушая треск бьющихся горшков и жалостные вопли из соседнего дома.
Сын положил ложку и опустил миску с похлебкой на колени.
– Уходить? А куда мы пойдем? Мы прожили здесь всю мою жизнь.
Я никогда даже не намекала ему, где и как жила до его рождения, а ему самому не приходило в голову спросить. Неужели ему не было любопытно, как вышло, что только мы в деревне не были родней Ною?
– Есть… другие места, – осторожно сказала я. – Другие деревни, даже города далеко отсюда. Нам не обязательно жить в одиночестве.
Самаэль хотел отправиться в Хараппу или на Кафтор, к сияющему дворцу Кносса. Может, они тоже погибли в потопе? Сохранилась ли там жизнь? Или, может, она есть в других местах, более далеких, которые я видела, когда была благословлена крыльями? Северные степи, жаркие джунгли, огромный красный континент на юге – наверняка они сохранились. Я слишком долго торчала в Сеннааре и пренебрегала остальным миром. А мне еще нужно найти пророка.
Асмодей посмотрел в окно в сторону дома Иафета, где пятнадцатилетняя Элишева теперь изображала жену его дяди, приемную мать собственных двоюродных братьев и сестер.
– Какое мне дело до других мест? Пожалуйста, мама… Я не могу ее бросить.
– Ты не сможешь этого вынести. Ее подвергнут насилию и унижениям. Будет только хуже, не лучше.
Сын помешал остывающий суп, вылавливая остатки жирного мяса.
