– И можешь даже не думать о женитьбе на других девушках. – Я отставила свою миску на камень, чтобы Малакбел долизал остатки. – В деревне Ноя никогда этого не допустят. Мы всегда будем чужаками.
– Мне не нужна другая девушка!
Его лицо казалось золотым в отблесках пламени. Мое прекрасное дитя. Несмотря на прошлые благословения и на утраченные силы, он был величайшим триумфом моей жизни.
Малакбел вылизал миску дочиста и положил голову мне на колени, чтобы его погладили.
– А если… – Тут Асмодей осекся. – А если она тоже пойдет с нами? – Он наклонился вперед, в глазах блеснули искорки.
– Ты же не об Элишеве сейчас говоришь?
Но, конечно же, он говорил именно о ней.
И так несчастье мое пустило корни. Едкие побеги вышли из земли. Горькие листья развернулись, и ядовитые плоды были готовы опасть.
Перед рассветом в дом постучали. Я приоткрыла дверь и увидела Нахалафу, закутанную в темный плащ.
– Можно войти? – Она оглянулась через плечо на спящую деревню. Ни единой горящей свечи в окнах, ни единого отсвета лампы из дверных щелей. – Мы уходим. – Нахалафа отбросила с лица капюшон и села у стола.
Асмодей еще спал. Я понизила голос:
– Хам тоже?
Она гневно щелкнула языком.
– Разве он может остаться с таким отцом, с такими братьями? Они всегда его ненавидели. Считают его мягким, немужественным. Потому что он не такой, как они.
Я поворошила угли в очаге и добавила свежей растопки, чтобы снова развести огонь.
– О каком преступлении говорил Ной? До потопа.
Нахалафа фыркнула.
– Да не было никакого преступления! У Хама был друг не из этой праведной семейки. И он любил этого друга. Вот и все!
– Куда вы пойдете?
– На запад, на мою родину. Мы странствовали, жили в палатках; зимой спускались в долины, летом уходили к берегу. Земля отличная, есть хорошие пастбища для скота. Инжир и гранаты, оливки и виноград растут в изобилии. Я не останусь здесь, чтобы смотреть, как двоюродные братья заберут в рабство моего сына.
Огонь в очаге затрещал. Я посмотрела на пляшущие языки пламени.
– Что тебе нужно от меня?
Из всех женщин Нахалафа больше всех меня недолюбливала. Она была подозрительна и корыстна, но хотя бы прямолинейна.
– Дай мне ключи от амбара. Сейчас, пока остальные не проснулись.
Я притворилась, что ворошу кочергой угли в очаге. Норея разозлится, если узнает, что я отдала наши запасы.
– Зима близко. Мы не можем ими поделиться.
– Я сеяла это зерно! – зло зашептала Нахалафа. – Я собирала его точно так же, как и любая из вас. Я требую свою долю.
Во сне Асмодей закинул руку за голову. Мы и сами не собирались оставаться. Мы скоро уйдем, и я тоже заберу свою долю зерна.
– Прошу тебя, – взмолилась женщина. – Ты семнадцать лет делила со мной печали и радости. Держала меня за руку, когда я рожала. Подхватывала моих детей, когда они падали, утирала им слезы, когда они плакали. Неужели ты лишишь меня – их! – еды в дорогу?
Нахалафа была права. Она заслужила помощь хотя бы своими страданиями. Но, снимая ключ с пояса, я думала о Серах. Это ее любознательный ум мне хотелось поддержать.
– Пять домов – пять долей, – предупредила я. – Берите только свое.
Она выбежала, не говоря больше ни слова.
В предутреннем сумраке я наблюдала, как Хам таскает мешки с зерном через сонную деревню и грузит их на осла. Немного они нажили за почти два десятка лет в этой долине: с десяток горшков и тарелок, безыскусные ткани Нахалафы да молодое вино.
Детей привели в последний момент. На них натянули всю одежду, которая была в доме, чтобы не нести ее на себе, и отпрыски напоминали откормленных телят.
Серах постоянно огладывалась, чтобы в последний раз увидеть место, где родилась. Фамна крепко держала в руках свою бесценную арфу. Куш, старший из мальчиков, передал матери, севшей на осла, сонного Ханаана.
Я схватила идола, стоявшего над очагом, подбежала к Серах и бережно вручила фигурку ей.
– Не забывай о Богине-Матери, которая выбрала тебя, чтобы наделить мудростью. – Еще я отдала ей барабан, в который мы били в роще. – Возьми его и танцуй. Это биение сердца Царицы Небесной, и оно всегда с тобой.
Нахалафа вернула нам ключ от амбара.
Прежде чем уйти, Хам взял меня за руку.
– Уводи его, – указал он на спавшего у меня за спиной Асмодея. – Здесь он в опасности.
Жаль, что я не собрала вещи в тот же момент.
Когда семейство Хама не вышло к утреннему жертвоприношению, Сим принялся колотить по их двери. Она распахнулась, явив нам грязный очаг и пустые комнаты. Не осталось ни единой тарелки, ни единой ложки. Только драгоценная коллекция шишек, собранная Ханааном, была свалена в углу.
– Они ушли, – сказала я. – Решили не оставаться.
– Ты знала?! – взревел Иафет.
– Узнала только утром, на рассвете. Видела, как они уходили.
Норея набросилась на мужа, колотя кулаками его чахлую грудь.
– Да чтоб твой бесценный Бог проклял тебя! Ты проклял сына Хама! Собственного внука! Неужели ты думал, что они останутся здесь и будут ждать, пока ты придумаешь еще какую-нибудь каверзу?!
Сим оттащил мать в сторону.
Ной откашлялся.
