Янника тонула в грусти. Ей удалось выцарапать шанс для самой себя – шанс не свихнуться. Предательство Феликса ранило ее – и куда больнее, чем осколки зеркала. Но теперь рядом Дагги. И бабуля. И множество других волков, которым никто не промывает мозги и, наверное, уже никогда не сделает этого.
А еще она чувствовала, что происходит на том холме.
И оттого ей становилось всё грустнее.
5.
Некоторое время Ульфгрим возвышался над телом противника. Огромный черный волк, усмиривший злую силу чащи. Он потрусил к дольмену, ощущая, как адреналин пережимает и выворачивает лапы.
Ульфгрима раздирали противоречивые чувства. Удовлетворения не было. Месть не вернула Йели. Лишь прозвучала отголоском справедливости. Внутри черного волка по-прежнему тлела скорбь, а рядом полыхали, то теряя жар, то набирая его, еще два костра – любовь к Сифграй и гнев.
Алва попятилась, когда Ульфгрим взобрался на дольмен. С тревогой взглянула на Сифграй, потом опять на черного волка. Сифграй никак не отреагировала на состояние Ульфгрима, хотя только слепой не заметил бы, как дрожат его губы, пытаясь скрыть клыки.
– Ульфгрим злится, – проницательно заметил Андеш. Он отвел лицо в сторону и вздохнул. – Андеш заткнется. Андеш не хочет, чтобы его облаяли.
«Да, я злюсь, приятель! – согласился Ульфгрим, оставляя эти мысли при себе. – Злюсь так, что могу взорваться как паровой котел!»
Слова, обжигавшие разум, не касались волков, так что Ульфгрим превратился в человека. Он распрямился, нисколько не стыдясь наготы. Болезненно порадовался тому, что только человек может вести себя безобразно.
Потому что именно так Вигго и хотелось себя вести.
– Ради чего всё это? Ради того, чтобы Йели погиб? Ради чего, Сиф?!
Сифграй молчала.
Ее удивительные глаза, напоминавшие янтарь, что поймал миллионы закатов и рассветов, не отрывались от Вигго. Образы и мысли угасли. Сифграй просто смотрела на своего мужа – вглядывалась в сосуд, вобравший в себя человеческого столько же, сколько и волчьего.
– Скажи мне хоть что-нибудь, Сиф. Нарисуй. Выпусти голубей, которые сложатся в слово «прости».
«Я ТАКАЯ ЖЕ ПЛЕННИЦА».
– Вот как? Стало быть, пленница судьбы? Что ж, ладно. Это уже похоже на разговор. А как насчет вместе преодолевать преграды? На пару давать миру пинка? Нет? Отлично. Отлично. Хотя нет, не отлично! Если ты еще хоть раз во что-нибудь втравишь меня или детей, я вырву тебе сердце, Сиф. – Вигго дрожал от гнева и любви, не замечая слез. – Я нашел силы полюбить тебя и простить. И сейчас, черт побери, опять прощаю!
«ТЫ ЗНАЕШЬ, КАК ОБОРВАТЬ МОЮ СУДЬБУ».
– Нет, Сиф, я не убью тебя. Даже не думай, что так легко отделаешься. Ты будешь видеть наши счастливые лица и будешь страдать, потому что они могли быть еще счастливее, но ты оторвала этот кусок счастья и проглотила его вместе со своим сумасшедшим папашей!
Тут Вигго обнаружил, что Сифграй давно не шевелится. Ее голос всё это время доносился словно издалека.
– Сиф, что с тобой? Сиф!
«Что происходит, папа? Что с ней?»
Не в силах принять ужасающую догадку, Вигго наклонился вправо. Взгляд Сифграй остался сконцентрирован на прежнем месте – там, где только что находились глаза Вигго.
Волчица таращилась в пустоту.
Ее глаза тускнели, как карнавальные фонарики, оповещающие о том, что праздник окончен и пора расходиться. Уходила, испарялась и пожиралась внутренняя энергия, дававшая ей жизнь.
– Сиф, прекрати, не надо. Сиф! Сиф!
Он судорожно запустил пальцы в ее шерсть. Отыскал ту самую шерстинку – память о Йели. Она светилась. Вся шерсть Сифграй переливалась зыбким серебристым отливом, словно рыбья чешуя в лунном озере. И вдруг шерстинка выскользнула из пальцев Вигго – упорхнула, исполнила пируэт у носа и взмыла, будто зонтик одуванчика.
Вигго едва не хватил удар. Он замахал руками, тщетно пытаясь поймать ее. Воздух наполнили тысячи других. Они сверкали, напоминая колонии ярких ночных насекомых, решивших перелететь на другое место. И все они ускользали, как само время.
В отчаянии Вигго попытался найти шерстинку на прежнем месте.
Его пальцы ощутили твердость камня.
Взмывали огоньки, расцвечивая небо оловянно-белым, киноварно-красным, латунно-желтым и другими всевозможными цветами. На крыше дольмена остался лишь кристаллический сланец, имевший вкрапления прозрачной зеленоватой слюды, – каменная глыба со знакомыми очертаниями.
«ВЫРВИ ИХ, УЛЬФГРИМ».
Эти слова донеслись из другого мира – далекого и бесконечно чужого для живых. Сердце Вигго сжалось, когда он понял, что больше ничего не услышит.
Перед ним стояла каменная статуя волчицы, выполненная в полный рост, – олицетворение жестокой судьбы.
Алва заскулила, а потом горестно завыла.
Андеш вдруг пропел:
– Волки, волки. Кругом летят волки. Они хотят на юг, за гусями, но больше любят кровь. Эх, почему Юг такой оранжевый? – Он улыбнулся. – Дети Сифграй вернулись.
Опустошенный, ничего не понимающий Вигго задрал голову.
Ночное небо пестрило мягкими и нежными точками света, разлетавшимися к лесам и Пикам Митбо. Часть их таяла и исчезала сразу же, словно их поглощал дольмен. Ветер, вырывавшийся из чащи, разносил их всё дальше.
