Уходившее с большой торжественностью войско в первые же дни разделилось на несколько частей; быстрая конница должна была прибыть на место первой и дожидаться пеших воинов, которые даже шли другим путем. Халик вел восемь тысячных минганов по барханам, немного забирая к западу; ведший остальных Усман, насколько было известно Острону, пошел напрямик через бесконечные сериры, усыпанные мелкой щебенкой. За перемещениями отрядов следили многочисленные птицы, летавшие туда и обратно. Каждое утро вокруг Сунгая, ехавшего верхом на своем буланом, собиралась целая стая. На плечо ему садились рыжевато-белые сипухи, ушастые филины, циккады, сородичи Хамсин; Острон давно заметил, что с совами джейфар ладит лучше всего. По вечерам, впрочем, прилетали птички помельче: воробьи, вьюрки. Они весело чирикали, рассевшись на подставленных для них руках Сунгая. Хамсин в это время обычно летала кругами над джейфаром и громко презрительно ухала, заставляя птичек перепуганно дергаться.
В отряде под непосредственным командованием слуги Мубаррада, помимо Одаренных, состояли и трое человек, которых Острон в последнее время начал считать своими друзьями: Улла, Ханса и Басир. Большую часть времени Улла и Басир ехали рядом с самим Остроном, тогда как Ханса, из всех них бывший самым лихим наездником, часто отлучался вместе с другими разведчиками. Менее похожих друг на друга людей надо было еще поискать. Ханса на своем огромном жеребце, с которым управлялся немногим хуже Сунгая, из-за низкого роста казался почти мальчишкой, напоминал отъявленного хулигана, разъезжал без седла и громко свистел, когда нужно было привлечь внимание другого конника. Ниаматулла на лошади держался не слишком уверенно: маарри всю жизнь прожил в городе и был знаком с кочевьями только понаслышке. По той же причине он часто заводил разговоры с ехавшими рядом людьми, не зная о привычке кочевников пересекать бескрайнюю пустыню в тишине. Однорукий Басир ехал молча, часто с рассеянным видом; хотя Острон знал его давно и помнил еще обычным молодым стражем, думавшим только об оружии да о подвигах, китабская кровь взяла свое, и со временем Басир все больше становился похож на ученого. Возьмет и напишет когда-нибудь свою собственную книгу, думал время от времени Острон.
Птицы, судя по всему, приносили Сунгаю пока только спокойные вести. Всякий раз, поговорив с ними, Сунгай направлялся к Халику и пересказывал их ему; Острон обычно старался оказаться поближе, чтобы тоже знать последние новости. Пешие солдаты идут без приключений. Никаких подозрительных отрядов на расстоянии десятков фарсангов в обе стороны не замечено.
Одержимые по-прежнему находятся в Тейшарке.
Пичуга, принесшая эту весть Сунгаю, напугала многих воинов: этот крик знали почти все, и Острон в числе прочих был наслышан о поверье, что эта птица -- вестник смерти. Джейфар, впрочем, спокойно поднял руку, когда пестрая коричневатая тень скользнула к нему. У нее был маленький клюв и пугающие темные глаза. Птица уселась на кожаный нарукавник Сунгая и какое-то время молчаливо смотрела на поросшее бородой человеческое лицо. Потом снова издала крик и взлетела.
-- Козодои, значит, тоже у тебя на службе, -- буркнул тогда Халик, сидевший у костра неподалеку. Птица скрылась в ночи; люди расслабились. Острон привычно навострил ушки, пододвигаясь к Сунгаю.
-- Он с юга, -- сказал Сунгай. -- Он видел Тейшарк.
-- Что же там теперь происходит?
-- Он говорит, стены города остались такими же, какими и были, когда племена владели им, -- ответил джейфар, хмурясь. -- Но внутри город просто кишит. Жилые районы они почти не трогают, хотя многие дома разрушены, и тут и там он видел пламя. В цитадели происходит какое-то движение. Птицы не понимают смысла многих человеческих действий, но он определенно сказал, что они "строят гнездо".
-- О количестве одержимых он что-нибудь сказал?
-- Он сказал, их очень много, -- нахмурился джейфар. -- Ты ведь знаешь, птицы не умеют считать. Впрочем... судя по его словам... их там действительно
-- Ну что ж, -- пробормотал слуга Мубаррада, переводя взгляд на огонь, -- будем надеяться, что я принял правильное решение осенью.
Острон заглянул в его лицо. В последнее время Халик был мрачен; ни следа прежнего веселого здоровяка в драном бурнусе, это точно. Под его глазами были темные круги, борода, которую он в Ангуре обычно подстригал, совсем разрослась. Что-то будто мучает его, думал Острон. Хотя, конечно, тут семи пядей во лбу быть не надо, чтобы догадаться, что именно: предстоящая битва, имеющая такое большое значение для племен.
И он, Халик, несет на своих плечах всю ответственность за это.
К серьезному Халику Острон тоже уже давно привык, смирился с ним, как любой человек рано или поздно смиряется с изменениями. Но временами Острон не мог не задавать себе один вопрос, который когда-то давно пришел к нему, еще в оазисе Салафи, в котором жалкие остатки защитников Тейшарка укрылись после своего поражения.
Станем ли мы когда-нибудь прежними?..
