Лиловый рай. Роман. Том первый полностью

Лиловые дали, прозрачные и чёткие, будто оцифрованные с помощью современных технологий, ждут тебя, мамита Тересита. Они готовы распахнуть свои объятия и слиться с тобой через ласковый и сильный ветер, сияние рек в солнечных лучах, бесконечную морскую гладь и могучие непроходимые леса. Иди побыстрее, возглавь этот мир, стань ему опорой и защитой. Ты его часть, его сердце и лёгкие, его крылья, его мозг. Красивая и молодая, с бликующими на лиловом солнце старинными серёжками, ты смеёшься и машешь рукой, и лиловый мир смеётся вместе с тобой.

За окнами уже темнело, когда Майкл понял, что больше не может лежать и вообще сильно проголодался. Сбегать же на кухню, чтобы перехватить там чего-нибудь из снеди, мешали голоса вернувшихся к поминальному столу обитателей поместья и как минимум десятка гостей, пожелавших помянуть усопшую.

Он пытался отвлечься и сел поиграть на игровой приставке, купленной ко дню его рождения Тересой, но игра не пошла. Тогда Майкл решил не мучиться и, стараясь соблюдать осторожность, тихо проскользнул в коридор, а оттуда на кухню, схватил авокадо, тщательно вымыл его, разрезал на куски, положил на тарелку и пошёл обратно в комнату, чтобы утолить голод в спокойной обстановке, но на обратном пути не удержался и заглянул в столовую, где висели клубы табачного дыма и слышались пение и смех. И, забыв об осторожности, долго смотрел на веселящихся людей, думая, что Тереса не стала бы возражать.

«Тебе бы понравилось, мамита», – по-взрослому обратился он к ней, и грустная тень легла на его прекрасное лицо.

А посмотреть было на что.

Как это и бывает в домах людей с простыми привычками, тризна по Тересе затянулась и закончилась весёлыми посиделками, самый разгар которых и застал Майкл. Обильный стол накрыли ещё днём, и, когда все поели и выпили, двое присутствовавших за столом марьячи взяли в руки гитары и стали исполнять старинные, уже вышедшие из моды песни, которые так любила напевать Тереса и выучил наизусть Майкл. Песни о вечной любви, сладких грёзах, нежных страстных женщинах и молодости, что проходит быстро, как сон.

Присутствующие вторили нестройными голосами, но больше всех старался дорвавшийся до остатков дурманящего гриба и обкуренный до пограничного состояния Хесус, который пел и одновременно беспрерывно смеялся мелким дробным смехом и даже попробовал кричать и плясать, но получил кулаком в бок от Хуана и в итоге просто уснул, уткнувшись носом в стоявшую перед ним тарелку.

Уснули и дети. Лишь Хосито, выжидая подходящего момента, ловко подхватывал со стола рюмки и украдкой допивал остатки текилы.

– Весь в твоего муженька, – сказала Инес Сэльме, указывая на него. – Такой же бездельник и пьяница растёт. Намучаешься с ним.

Молча взирал на всё происходящее Гонсало. Вопреки своей любви к разговорам, за весь вечер он не произнёс и пары слов.

– Донья Кармела, донья Кармела! Падре Мануэль выздоровел! Он уже служит службу!

Восьмилетний Пепе, выполнявший функции разносчика, курьера и чистильщика обуви, возбуждённо таращил большие, похожие на спелые ягоды глаза и нетерпеливо переминался с ноги на ногу, стоя перед возвышавшейся над ним сеньорой.

– Всё ты врёшь, бездельник, – недоверчиво скривилась донья Кармела, поправляя замысловатую причёску. – Небось решил заработать на мне пару песо!

Пепе не испытывал ни малейших сомнений в том, что разговоры про песо не являются ничем другим, как пустой болтовнёй.

– Не вру, сеньора, – забавно растягивая слова, заговорил он. – Я мимо проходил, народу полно, все туда-сюда бегают, падре Мануэлем восхищаются.

Донья Кармела с подозрением просверлила Пепе острым, как буравчик, взглядом.

– Хватит болтать, бездельник, – сказала она. – Иди работай, вечно тебя не дозовёшься. Ты сам его видел?

– Не-а, – бойко ответил Пепе. – Но его видели Педрито с ребятами, они мимо как раз пробегали. А сеньорита Пачека, помните сеньориту Пачеку…

– Хватит болтать, что я сказала?! – отрезала донья Кармела, немедленно отменила намеченный визит в мэрию и, сгорая от нетерпения, двинулась в церковь.

Предвкушение общения с наконец-то выздоровевшим падре переполняло донью Кармелу радостью и благолепием, и она несла его через площадь, как драгоценную ношу. Проникшее сквозь кружевную ткань зонтика весёлое солнце шаловливо украсило её покрытое бороздами морщин лицо причудливыми узорами, и донья Кармела стала похожа на готового к атаке индейца в полном боевом раскрасе. Грозный вид идущего на подвиг воина усиливали лакированные, украшенные позолоченными пуговицами туфли – любимый фасон на протяжении многих лет. Решительно стуча каблуками, донья Кармела пересекла площадь и под смех стайки нищих ребятишек, которых развеселили разводы на её лице, поднялась по широким ступеням, закрыла зонтик и, не забыв одарить насмешников презрительной гримасой, потянула на себя тяжёлую дверь и зашла внутрь.