Я аккуратно, чтобы не спугнуть жучков, взял свой фонарик и последовал примеру жнеца. Через какое-то время их стало еще больше, и они облепили нас, превращая в огромного светлячка.
– Спасибо. Наверное, это мой самый запоминающийся день рождения из всех. Даже подарок есть.
– Разве принца Экнора обделяли подарками? – усмехнулся Шеол.
– Рожденного в день, посвященный королю Энделлиону? – Я иронично выгнул бровь. – Конечно. Мой день рождения почти не праздновали, а подарки предназначались только статуе правителя. Таковы правила в Экноре. Никто не смеет перетягивать на себя момент славы и памяти великого короля.
Теперь уже мне не хотелось продолжать этот угнетающий разговор и вспоминать каждый год, проведенный с тортом из лилий. Видимо, Шеол тонко уловил мое настроение, и мы продолжили сидеть в тишине, любуясь светящимися жучками. Они кружили возле нас, создавая сияющий вихрь. Нос щекотал свежий воздух, пропитанный запахом влажной травы. Он наполнял сердце теплом и нежностью, заставляя радоваться волшебному мгновению и пробуждая утерянное спокойствие в душе.
По запястью скользнул тяжелый браслет. Трещинки так и остались на красных бусинах. Значит, я не встречу свою судьбу ни в Экноре, ни здесь. Но всего лишь одна ночь дала мне больше, чем все восемнадцать лет жизни в качестве принца Бреанейна.
Сквозь журчание реки и шорох листьев пробился едва уловимый шепот. Он ускользнул от меня слишком быстро, заставив сомневаться в услышанном. Медленно обернувшись, я убедился, что мне не показалось. Шеол неловко улыбнулся и повторил уже громче:
– С днем рождения, Нейн.
В тени молодого бамбука, где каждый вдох наполнялся свежестью зеленых листьев, а каждый выдох был подобен мягкому шепоту трав и цветов, унесенному легким ветерком к вершинам гор, я очищал разум, готовясь к особой чайной церемонии.
Бережно высыпанные в чайничек листочки закружились в водовороте, разливая тонкий аромат. Завершив первый пролив и омовение пиал, я снова залил еще не полностью раскрывшиеся чайные листья подогретой водой и замер в ожидании. Тягостные мысли медленно покидали меня вместе с размеренным дыханием. Мелодичный звон фэнлинь[49] успокаивал ритмы сердца, даря необходимое умиротворение.
Наполнив пиалы, я подставил лицо танцующему ветру и сделал первый маленький глоток. Определенно, вкус Мао Фэна[50] в этом году был особенно превосходен. На языке разлились медовые нотки, а еле уловимые оттенки орхидей придали ему изысканности.
Вторая парная пиала с рисунком нежного цветка лотоса осталась нетронутой. Она стояла рядом, достаточно одного движения руки – и вот хрупкий фарфор уже у меня на ладони.
Я с усилием подавил рвущийся наружу тягостный вздох. Над некоторыми вещами не имели власти ни время, ни сила, ни сами боги.
– Вижу, вы не изменяете себе, генерал У.
Я неторопливо вернул пиалу на чабань[51] и слегка поклонился в сторону невидимого компаньона, а затем встал и поприветствовал нежданного гостя:
– Владыка.
Ли Цзиньлун закрыл глаза и, легко качнувшись с пятки на носок, медленно набрал полную грудь воздуха, а потом так же неспешно его выдохнул.
– Не смею нарушать священность этого места и самонадеянно прошу генерала У ненадолго покинуть его, дабы сопроводить меня через бесподобный сад.
Я прекрасно осознавал, что Ли Цзиньлун не стал бы нарушать мое уединение в такой день без веской на то причины. Мысли Небесного Императора часто витали выше облаков Тинсингуо, и никто даже не пытался понять их, предпочитая беспрекословно следовать странным приказам и полагаться на мудрость Ли Цзиньлуна.
– Как пожелает Владыка.
Мы вышли из беседки Безмятежного Лотоса и двинулись через извилистые тропинки к каменным львам, стоящим на страже у входа. Я питал особую любовь к созданному мной саду. Время здесь замирало словно по волшебству, душа находила убежище от суеты Тинсингуо, а дух ощущал свободу. Вот только сердце, вопреки стараниям, не могло достичь гармонии. Глупое, оно тщетно искало чего-то и никогда не находило.
Ли Цзиньлун остановился на мосту, перекинутом через зеркальные водоемы, и всмотрелся в блики на чешуе плещущихся карпов. Его взгляд стал задумчивым и немного мечтательным, а блестящее золото глаз подернулось легким туманом.
– Генерал У, вы же помните, как появился первый чайный куст печально известного Мао Фэна[52]? – Не дожидаясь моего ответа, Ли Цзиньлун продолжил: – Мудрецы из заоблачных гор считают, что тому, кто имел счастье видеть места, где он произрастает, нет необходимости искать по миру нечто более красивое. Я же считаю, что не чай наделяет смыслом некие вещи, но мы сами хотим, чтобы он стал их символом.
