— Насколько я осмелюсь спросить, каковы будут пределы моей свободы после подключения к системе? — осторожно спросил Чжан Вэй, в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх, мгновенно сменившийся выражением благоговения.
— Это серьёзный выбор, — уклончиво ответил Михаил. — Ты будешь связан с системой, но сохранишь свою физическую форму и большую часть свободы действий. Однако твоя жизнь перестанет быть только твоей — ты станешь частью чего-то гораздо большего.
Чжан Вэй медленно обошёл платформу, изучая энергетическую схему со всех сторон. Его шаги были мягкими, кошачьими, глаза жадно впитывали каждую деталь, а пальцы подрагивали, словно уже ощущали власть над этой энергией.
— Пять столетий работы, — произнёс он с нескрываемым восхищением. — И всё ради того, чтобы залатать трещину между мирами, возникшую после ритуала, во время которого погибла Тан Сяо.
Михаил вздрогнул при упоминании этого имени. Шестерёнки в его глазах замерли, а потом стремительно закрутились в противоположном направлении:
— Ты знаешь о ней?
— Прошу простить моё любопытство, уважаемый мастер, — Чжан Вэй пожал плечами с наигранной скромностью. — Я изучал все доступные записи. История создания защитной системы полна… интересных деталей. Тан Сяо была мастером школы Теневого Шёпота, записи её брата легли в основу первого защитного контура. А потом она пожертвовала собой, чтобы остановить прорыв скверны пятьсот лет назад.
— Тан Сяо была больше, чем просто помощницей, — тихо произнёс Михаил, и металлический перезвон в его голосе сменился почти человеческой горечью. По его серебристому телу пробежала волна голубоватого света, словно внутренняя дрожь.
— Конечно, достопочтенный мастер, — быстро согласился Чжан Вэй. — Прошу прощения за мою бестактность.
Он снова повернулся к схеме, его глаза жадно впитывали каждую деталь. Губы беззвучно двигались, словно он проговаривал формулы или заклинания, запоминая структуру.
— Эта печать… поистине гениальна, — проговорил он с искренним восхищением, которое звучало тем более опасно, что было подлинным. — Объединяет принципы циклического времени и многовариантности вероятностей. Но осмелюсь спросить… — его палец коснулся одного из узлов энергетической структуры, — что если изменить полярность здесь? И добавить резонансный контур… вот сюда?
Михаил нахмурился. По его серебристой коже пробежала рябь, словно поверхность ртути от брошенного камня:
— Это нарушит симметрию системы. Зачем?
— Чтобы усилить контроль, уважаемый мастер, — ответил Чжан Вэй с безупречной почтительностью, скрывавшей истинные мотивы. Но теперь, когда иллюзия была снята, Феликс видел тёмный, жадный огонь в его глазах. — Разве не в этом суть? Контролировать скверну, а не просто сдерживать её?
Воздух словно уплотнился, наполнился электрическим напряжением. Тихое гудение энергетических потоков повысилось на тон, став почти болезненным для слуха.
— Контроль не всегда означает доминирование, — осторожно произнёс Михаил. Шестерёнки в его глазах вращались с бешеной скоростью. — Иногда это означает гармонию. Равновесие. Твоя идея создаст дисбаланс в системе.
— Или сделает её более эффективной, уважаемый мастер, — Чжан Вэй выпрямился, глядя прямо в глаза Михаилу. На мгновение с его лица спала маска идеального ученика, и проступили черты истинного Мо — острые, хищные, с глазами, в которых читалась необузданная амбиция.
— Мы не будем экспериментировать с такой фундаментальной структурой, — твёрдо сказал Михаил. — Печать создаётся в том виде, как она задумана.
Чжан Вэй склонил голову в покорном жесте:
— Разумеется, мастер. Я лишь высказывал свои недостойные мысли.
Но его пальцы сжались в кулаки с такой силой, что Феликс услышал хруст суставов.
Видение снова сместилось, и Феликс обнаружил себя в другой части храма — тёмной комнате, освещённой лишь свечами и странным голубоватым светом, исходящим от кристалла в центре. Воздух был густым от ароматических масел и тяжёлым от концентрированной энергии.
Чжан Вэй стоял на коленях перед кристаллом, его лицо, освещённое снизу, выглядело как восковая маска с глубокими тенями в глазницах. Он выглядел изнурённым — тёмные круги под глазами, запавшие щёки, но взгляд пылал фанатичным блеском. Губы беззвучно двигались в ритме заклинания.
— Что он делает? — спросил Феликс, ощущая нарастающую тревогу.
— Предает нас, предает мир, — тихо ответил Михаил, и в металлическом голосе прозвучала неожиданная горечь. — Он провёл почти пять лет, изучая мои работы, находясь рядом с источником знаний. И нашёл способ изменить схему печати. Вместо того, чтобы стать проводником защитного контура, он стремился подчинить его себе.
Феликс внутренне содрогнулся, представив масштаб этой измены — пять лет притворства, пять лет игры в идеального ученика, всё ради власти.
