— В худшем случае — повторение истории. Жажда власти, заложенная Чжан Вэем, может возобладать. В лучшем — внутренний конфликт, который потребует новой интеграции.
По металлическому телу Михаила пробежала рябь — не эмоция в человеческом понимании, а отголосок древних чувств, преобразованных в алгоритмы и энергетические импульсы.
— Когда боги выбрали тебя чемпионом, произошло непредвиденное, — продолжил он. — Твоя душа не просто переселилась в тело – она вступила в резонанс с печатью. Форма осталась, но суть изменилась. То, что задумывалось как инструмент власти, стало проводником возможностей.
Феликс прокручивал в голове историю предательства. Мастер и ученик, учитель и предатель, создатель и исказитель. Тысячи нитей вероятностей, где темнели пятна неизбежного конфликта.
— Значит, в каком-то смысле, я — противоположность Чжан Вэя? — спросил он, собирая осколки правды в единую картину.
— Не совсем, — Михаил склонил голову, отчего световые рефлексы пробежали по его лицу причудливым узором. — Скорее, вы — две стороны одной монеты. Одна и та же сила, направленная в разные стороны. Он стремился подчинять, ты — направлять. Он жаждал власти над реальностью, ты ищешь гармонию с ней.
Михаил сделал паузу, его голос стал глубже:
— Но искушение властью всегда рядом. Особенно когда имеешь дело со скверной.
Феликс обвёл взглядом полуразрушенный храм — молчаливое свидетельство битвы, произошедшей пять веков назад и повторившейся недавно. Время закольцевалось, события отражались друг в друге, как в бесконечной галерее зеркал.
— Почему символ полностью пробудился только сейчас? — спросил он, возвращаясь к своим ощущениям. — Почему не сразу после моего появления в этом теле?
— Потому что печать — живой организм, — ответил Михаил. В его голосе прозвучали обертоны, похожие на звон хрустальных колокольчиков. — Она адаптируется, ищет единение с носителем. Твоё столкновение со скверной в школе Каменного Сердца создало необходимые условия. И, возможно… — он замолчал на мгновение, — …где-то глубоко остатки сознания настоящего Чжан Вэя тоже сыграли свою роль.
От этих слов по спине Феликса пробежал холодок. Мысль о том, что где-то глубоко внутри него может существовать осколок сознания Чжан Вэя, была неуютной.
— Что произошло с его душой? Она просто… исчезла?
— Души не исчезают, — ответил Михаил. — Они трансформируются. Часть сущности Чжан Вэя, вероятно, растворилась в ткани мироздания, как происходит со всеми после смерти. Но какие-то фрагменты могли остаться связанными с печатью — отпечатки памяти, эмоциональные узлы, элементы личности. Недостаточно для самостоятельного существования, но достаточно, чтобы влиять на структуру печати.
Свет в храме изменился — лучи солнца больше не проникали сквозь трещины, а растворялись у самого входа, создавая эффект вечных сумерек. Время здесь текло иначе.
— Я вернул тебя назад во времени, когда Елена погибла, — сказал Михаил, возвращаясь к настоящему. — Это потребовало огромной энергии и дестабилизировало защитный контур. Каждое вмешательство в ход времени критически ослабляет барьер. Я выбрал момент, когда обе ваши судьбы оказались на грани.
Феликс вспомнил ту боль — кинжал, вонзившийся между рёбер Елены, тёмную кровь, растекающуюся по каменному полу, застывающую в её глазах жизнь. Это не было просто горем или печалью — это было ощущение физического разрыва, словно часть его самого умирала вместе с ней.
— Зачем? — голос охрип от сдерживаемых эмоций. — Почему ты решил спасти нас? Двух чужаков в этом мире?
Михаил отвернулся, глядя на циферблат с тринадцатью стрелками — сердце защитного механизма.
— Потому что она нужна этому миру так же, как и ты, — его голос звучал теперь как далёкий звон колокола. — Вы – чемпионы своих богов, но важнее то, что вы нашли друг друга. Это меняет узор вероятностей, создаёт новые возможности.
Он опустил голову, и голос стал тише:
— И потому что я знаю, что значит потерять того, кто тебе по настоящему близок. Этот опыт формировал меня пять столетий. Превратил в то, что ты видишь. Я не хотел этой судьбы для тебя.
Что-то в его словах, в этом едва заметном движении, затронуло Феликса глубже, чем любые объяснения. За металлической оболочкой, за механизмами и шестернями, всё ещё жил Ли Цзянь — человек, потерявший возлюбленную и отдавший человечность ради её мечты.
— Пять веков… — тихо произнёс Феликс, пытаясь осмыслить масштаб такого времени. — Пять столетий ты жил с этой болью. Охранял мир, который забрал у тебя её.
Михаил обернулся, и внутри его глаз шестерёнки на мгновение замедлились.
— Это не благородство, — от его голоса по стенам пробежала рябь, словно сам храм резонировал с его словами. — Это тоже форма эгоизма. Если бы я не продолжал её дело, не защищал то, за что она отдала жизнь — какой смысл был бы в её жертве?
