Лера бродила по городу. Вовсю зеленела молодая листва, цвели тюльпаны, раскрывалась сирень. Это торжество молодой улыбчивой природы приводило ее в отчаяние. Она так любила весну с ее пьянящими запахами и красками, но сейчас, глядя на все это великолепие, едва ли его замечала.
Развитая Викой бурная деятельность не прошла бесследно. Восстановить справедливость, конечно, не удалось, но путем переговоров в деканате Лере хотя бы изменили формулировку – ее отчисляли якобы за неуспеваемость.
А у Вики была запарка. Ей нужно было как можно раньше разделаться с экзаменами, чтобы уехать в Германию. На все каникулы, а может, и дольше. Там у нее обнаружились родственники – нельзя сказать, чтобы неожиданные. Ангелина Карловна, мама Вики, была наполовину немкой.
Лера бродила по Питеру. Город жил своей беспокойной жизнью. Все куда-то спешили – у прохожих был озабоченный вид. Она праздно слонялась среди людей, не понимая, куда все они так торопятся. Что им нужно?
Она почему-то избегала сфинксов. Эти стражи, охранявшие некогда границу двух миров, и здесь продолжали, как ей казалось, делать то же, что и раньше. Втайне она считала их представителями высшего разума.
Ей было неловко подходить к ним. Словно она не оправдала доверия.
Внутри что-то царапало и тревожило. Это волнение уже не имело никакого отношения к позорному исключению. Все, что было раньше болезненным, вдруг разом утратило значение. Словно внутри сдвинулись какие-то ориентиры, и то, что произошло, стало не важным. Она поняла, что есть вещи значительно более существенные, чем ее, Лерина, частная жизнь и ее личные неприятности. И не стоит относиться к ним как к неприятностям. Это были всего лишь перемены.
Она рассказала об этом Вике. Но та пришла в негодование:
– Как ты можешь так спокойно говорить об этом? Теперь, когда точно знаешь, что это сделала Люсьена? Ее надо прижать как следует!
– Я не хочу никого прижимать. Она знает, что сделала, и сама мучается. Ей и так несладко.
– Она мучается? Надеешься, что еще и прощения просить прибежит? Нет, ты действительно дура. Веришь в торжество справедливости?
– Не нужно мне никакой справедливости. Я уже и работу нашла. Для меня все в прошлом. Ей тяжелее, чем мне.
– Ты еще и жалеешь ее?!
– Честно говоря, мне ее не жаль. Но я понимаю, почему она все это сотворила. А понимание и сочувствие – вещи разные, хоть и близкие по сути.
Но Вика не собиралась успокаиваться. Она подловила Люсьену Георгиевну в редакции и выложила все, что знала, да еще пригрозила сделать эту историю достоянием общественности, если с Леры не снимут клейма воровки.
– Зря ты так горячишься, – устало отвечала Люсьена, глядя потухшими глазами Вике в лицо. – Я уже сказала, что сама уронила кольцо. Леру должны восстановить. А я ухожу.
– Правда? – Вика не могла поверить в столь легкую победу. Она только теперь заметила, как осунулась Люсьена. Ей можно было дать все пятьдесят, а то и больше.
Леру восстановили, но ей не хотелось возвращаться к прежней жизни, и она, сдав экзамены, перевелась на заочное.
Время отъезда Вики приближалось. Обе они понимали, конечно, что расстаются не навсегда, но все равно было тревожно. Они расходились в жизни каждая своей дорогой. В отношениях появились какая-то особая теплота и доверительность. Они непрерывно разговаривали, как будто хотели наговориться впрок. Однажды вечером Викой был устроен даже своеобразный ритуал – с прокалыванием пальцев и смешиванием крови.
– Теперь мы сестры, – сказала Вика на прощание. – Помни об этом.
