— Не надо… — Лия перевела на него взгляд, печально улыбаясь. На её глаза спадали окровавленные волосы — видимо, один из кусков упал ей прямо на голову.
— Нет, я вытащу тебя отсюда, — тот не останавливался ни на секунду, — не смей отключаться, больше никто не погибнет, слышишь меня?!
— Джеффри, — она подняла руку, насколько это позволял пригвоздивший её металл, и провела ладонью по щеке пилота, оставляя кровавый отпечаток. — Это была я. Я оставила эти ловушки. Кроме одной… я не хотела такого исхода, но я всё равно решилась подставить всех ради своей детской обиды. Я ничем не лучше, чем тот скам, что стал объектом моей ненависти… я сдалась ещё очень давно…
Девушка вновь опустила голову, и её рука обессиленно рухнула вниз.
— Нет, нет, нет! — пилота словно ударило током, и он бросился разгребать крупнейшие из фрагментов завала, но мускулы отказывались повиноваться.
В этом точно не могло быть никакого грандиозного замысла.
Джеффри поднялся, и, покачиваясь, отступил. Неведомое ранее чувство сжало его внутри, словно его разум уже прекращал справляться с происходящим, и сквозь головную боль сам по себе пробился истерический хохот.
Ну конечно! В этом вообще не было никакого замысла. Их просто гасили, как ёбаный скот, ставший игрушкой в руках у стаи отпетых шакалов.
Рано или поздно ему всё равно пришлось бы смириться — он попал в ад, не прощающий ошибок. Ад, способный сожрать обычного человека в считанные минуты. Тот, кто не был способен выйти за пределы собственного мировоззрения, иррациональных стремлений и зоны комфорта, тут же погибал. Чтобы выжить, он должен был впустить в свою разум частицу этого безумия. Он должен был адаптироваться, или потерять всё.
На поверхность оставался только один путь — через жилые отсеки, там, откуда всё началось.
И он чувствовал, что там всё должно было и закончиться.
Ещё раз взглянув на бездыханное тело Лии, он поднял отброшенную плазменную винтовку и, удостоверившись, что заряда хватает ещё на сотню с лишним выстрелов, направился к выходу.
И глаза его не источали ничего, кроме решительного, бесстрастного холода.
Это была не его война с самого начала.
Кеннет попал в сию безумную историю лишь за полгода до того, как она подошла к своему логическому завершению. Тогда, в погоне за эфемерным отмщением, исчезли все. Никто, кроме него, так и не вернулся — двигатели истребителя Кеннета отказали, и врата выбросили его обратно. С тех пор он оставался один. И оставалось ему недолго — вместе с его соратниками исчезли и технологии их уникальных имплантов, так что без должного обслуживания оных, Кеннет сталкивался с практически гарантированным отключением большинства внутренних органов в течение ближайших двадцати лет.
Почему он продолжал сражаться за то, что было начато до него? Возможно, в первую очередь следует рассмотреть то, что послужило первоисточником его былых мотивов.
Кеннет сражался, потому что больше оставалось некому. Освободившееся место под солнцем, усеянное артефактами, не предназначенными для использования человеком — мгновенно оказалось под прицелом сразу нескольких, находящихся на пике собственного расцвета сил. Он был обязан сдержать их, изъяв последние из оставшихся хронодвигателей, иначе история была обречена на новую и новую перепись.
Три года он просто странствовал по вселенным без какой-либо определённой цели, не в силах найти ответа, пока не осознал всю тщетность своих метаний.
Этот противоречивый мир, в котором две полностью взаимоисключающие переменные могли быть одновременно истинны — никогда не предполагал никаких конкретных ответов.
Годы странствий изменили Кеннета, и от того новичка, которым он был три года тому назад — уже мало что оставалось. По правде говоря, он больше не знал, кем является на самом деле. Вещи, с которыми ему довелось столкнуться и которые пришлось переосмыслить — успели вверх ногами перевернуть его представление об окружающей вселенной. Он понимал, что погибнет, если не от неисправности имплантов, так от постоянного использования боевых стимуляторов, запас которых практически бесконечно продуцировал его штурмовой костюм. Единственной надеждой было то, что последний материализатор, остававшийся на борту его истребителя — возродит Кеннета с учётом всех критических повреждений. Никому ещё не доводилось тестировать устройство в столь специфических параметрах, так что нельзя было сказать, какими побочными эффектами это могло для него обернуться.
Но пока — он продолжал сражаться. Просто потому, что не знал иного пути. Да и знать не хотел — Кеннет нигде не чувствовал такого комфорта, как на поле боя. Когда он сражался, боль утихала, и он возвращал себе прежнюю концентрацию. Но стоило ему покинуть штурмовой костюм — его рассудок начинал постепенно окутываться туманом. Воспоминания, размышления… каждый раз, когда Кеннет пытался прислушаться к ним, он начинал чувствовать, как понемногу теряет рассудок.
Он был проклят чужим наследием, и не мог позволить кому-то ещё пройти через то же дерьмо. Не в его смену.
