И тем не менее положительный момент во всей этой невеселой истории с фаэтонами, безусловно, был. Именно она в тяжелейшие 1937–1938 годы служила для Липгарта своеобразной страховкой: ведь он выполнял указание самого Сталина. Это позволяло параллельно решать другие важные задачи, стоявшие перед заводом в процессе возведения второй очереди, а затем и репрессий. Ведь все вышеописанные конструкции создавались, испытывались, отвергались или принимались одновременно с сотрясавшими ГАЗ человеческими трагедиями. Иногда нам кажется, что в разгар крупнейших тектонических сдвигов истории, например, революций, войн или репрессий, жизнь в обществе цепенеет и целиком подчиняется происходящим событиям. Но правда заключается в том, что и на самом пике Большого террора люди продолжали заниматься обыденными вещами – читали, слушали музыку, страдали от неразделенной любви, женились, ходили в кино, театр, на танцы и на футбол, отдыхали в Крыму и на Кавказе, следили за событиями в Испании и на Халхин-Голе, праздновали Новый год, восхищались новыми станциями метро, радовались перелетам Чкалова и Громова… И, конечно, работали – причем не из-под палки, отнюдь не умирая от страха, а творчески, вдохновенно, искренне. Поэтому глубоко правдивы слова Людмилы Гурченко, сохранившей такое ощущение конца 1930-х: «Я не помню грустных людей, грустных лиц до войны. Я не помню ни одного немолодого лица. Как будто до войны все были молодыми». Так оно и было, конечно – в радостной дневной жизни, пронизанной маршами…
Но была ведь и другая жизнь, ночная, с «черными Марусями» и всем прочим. И существовали две эти жизни не в параллельных вселенных. Впервые об этом парадоксе написал еще Юрий Трифонов в «Долгом прощании»: «Понимаете ли, какая штука: для вас восьмидесятый год – это Клеточников, Третье отделение, бомбы, охота на царя, а для меня – Островский, “Невольницы” в Малом, Ермолова в роли Евлалии, Садовский, Музиль… Да, да, да! Господи, как все это жестоко переплелось! Понимаете ли, история страны – это многожильный провод, и когда мы вырываем одну жилу… Нет, так не годится! Правда во времени – это слитность, все вместе: Клеточников, Музиль… Ах, если бы изобразить на сцене это течение времени, несущее всех, всё!» Постижение этой слитности и является задачей любого автора, пишущего на историческую тему, в частности биографа. Конечно, это цель из ряда малодостижимых: ведь даже в жизни одного человека часто присутствуют сферы, казалось бы, взаимоисключающие, и нам хочется видеть героя – всегда героем, а злодея – всегда злодеем. Но это оставим Шекспиру, портрет реальной личности всегда пишется многими красками. Как и эпохи, дыхание которой ушло навсегда…
По мере того как я знакомился с личностью Андрея Александровича Липгарта, я все лучше понимал, что этот человек, очень умный, ярко талантливый и глубоко проницавший жизнь, не был полностью захвачен потоком своей эпохи. Он хорошо чувствовал себя в своей сфере, своей струе потока и вовсе не склонен был смешивать ее с другими. Такую судьбу прожили многие люди его поколения, в особенности технические специалисты. Кроме того, человек устроен так, что даже и в тяжелейших, полностью неприемлемых для него условиях он не может вечно негодовать, изумляться, протестовать и бороться с обстоятельствами – конечно, если он не фанатик и не профессиональный «пламенный революционер». Он ищет – и находит – в любой ситуации плюсы или, как минимум, окна возможностей, как принято говорить сегодня. Иначе ведь жить невозможно, лучше сразу в петлю. Такой выбор судьба предложила Липгарту в 1937–1938 годах, на очередном сломе его биографии. Конечно же, он видел все происходящее вокруг себя, и оно отталкивало и пугало его, как пугало бы любого нормального человека. О том, что он не считал себя неким небожителем, застрахованным от худшего, говорит то, что он держал наготове собранный чемодан с самым необходимым – так делали в то время тысячи людей. Но, как ни странно звучит, именно последствия Большого террора и дали Липгарту возможность раскрыть свои таланты в полной мере. Эпоха как бы «сама собой» расчистила ему дорогу, устранив людей и обстоятельства, которые казались главному конструктору препятствиями на пути к новым методам работы. Никакой личной вины в происходящем за Липгартом не было, «течение времени, несущее всех, всё» несло и его тоже. И единственное, что он мог делать, – это продолжать работать, верить и надеяться на лучшее.
* * *
