– Ты относишься к православию как к какой-то магии, – его лицо стало спокойным. – Думаешь, что достаточно поставить определенное количество свечей, прочитать необходимое количество страниц святого писания – и к тебе вернется здоровье? Пока ты сам внутренне не поменяешься, можешь даже не рассчитывать на выздоровление. Что Богу твои бездумные подачки? Ему надо, чтобы ты был с Ним, относился к другим людям с уважением и любовью, не творил зла, не смотрел на окружающих высокомерно. Тогда, возможно, и появится небольшой шанс.
– Всего лишь шанс?
– Да. Только Ему известно, вернется к тебе здоровье или нет.
Я вздохнул, глядя, как Владимир расставляет на полу очищенные пустые железные банки в небольшой полк.
– И что это за дело? – я кивнул на мешок. – Топишь за экологию? Хочешь сдать в переработку?
– Нет. Это будут блиндажные свечи для фронта. Скоро зима, пацаны в окопах только такими свечками и будут спасаться. Они дают много света и тепла, а еще на них можно разогревать еду. Уж я-то знаю, что такое сидеть в холодном блиндаже! Когда служил, только и мечтал о таких. Потому что, когда мы ночевали на полигоне в палатках, нам приходилось топить печи дровами.
– Зимой в палатке?
– Ага.
– Где ты служил?
– В Оренбургской области. Военный городок Тоцкое. В артиллерии, был наводчиком самоходки.
– Какой такой самоходки?
– Самоходная артиллерийская установка. Мы ее ласково называли – саушка.
– Надеюсь, вы ночевали в палатках, только когда на учения выезжали?
– Нет, почему? Всю зиму там жили, – как-то спокойно сказал послушник, хватаясь указательным пальцем за металлическое кольцо-ключ и отрывая крышку от очередной банки.
– Холодно же!
Он пожал плечами.
– Так возле печек и грелись, – улыбнулся Владимир, будто мысленно вернувшись в дни срочной службы. – У нас в палатках стояли такие огромные железные двухсотлитровые бочки, которые мы использовали в качестве печей. Чтобы их растопить, нужны были дрова. Берешь топор и идешь в лес. Что нарубил, то и тащишь на себе. Ветки там, полешки всякие… В бочке, внизу под растопочным окошком – арматурная сетка, кладешь на нее дрова и поджигаешь. Дым из бочки выходил через трубку, которая вставлялась в отверстие, откуда когда-то выливалось масло. Но все равно запах гари иногда попадал внутрь палатки. А вот такие свечки не коптят и дают много тепла. – Он потряс пустой банкой. – Особенно, когда правильно их делаешь. Кто-то сворачивает фитиль спиралью, но это неверно. Свечи с «улитками» внутри – коптят, и из-за этого в блиндаже или палатке становится дымно, можно угореть. Башка потом раскалывается. Жуть! Поэтому фитиль нужно делать буквой Ж. Вот так.
Я наблюдал, как Владимир нарезал картон на полоски и укладывал по очереди в каждую банку – одна полоска сверху до низу делила банку пополам, и еще две согнутые полоски по бокам от центральной образовывали галочки. Что, и правда, было похоже на букву Ж.17
– Это у нас будет запальный фитиль… Отлично! – приговаривал он себе под нос, вставляя в банки вертикальные полоски из картона. И когда отряд заготовок был готов, послушник отправился на небольшую кухню – плавить парафин.
– Летом тоже в палатках жили?
– Не знаю… Наверное. Я в Тоцком только полгода пробыл, – крикнул он из другой комнаты. – Оставшиеся полгода служил в Бохтаре, в то время он назывался Курган-Тюбе. Это в Таджикистане.
– И что вы там делали? – я поехал вслед за ним на кухню.
– В основном, ходили в караулы, охраняли склады с боеприпасами.
Владимир нарезал парафин и складывал белые куски в… металлический чайник, стоящий на крошечной одноконфорочной плитке.
– Почему – чайник? – я нахмурился. – Я думал, ты будешь плавить в тазу или в кастрюле.
– Потому что из него в банки наливать удобнее, – улыбнулся он моему любопытству. – Видишь, какой у него широкий носик. Без маленьких дырочек.
– Ага…
Пока я медитировал на плавящийся парафин, Владимир собирал с пола мусор, который пролетел мимо пакета, когда он чистил банки, а потом ненадолго вышел на улицу. Когда вернулся, я у него спросил:
– Понравилось служить в Таджикистане?
– Нормально. Жара только невозможная! Мы иногда даже жарили яйца на броне гаубицы, – он хохотнул. – Протрешь так тряпочкой поверхность, разобьешь яйцо, и оно готово через пару минут… Для меня, сибиряка, климат был непривычный. Под конец службы чуть ноги не сгнили.
Я скривился.
– Да-да, – хмыкнул Владимир, помешивая в чайнике парафин. – Сначала натер мозоли в берцах, а потом кожа загноилась на жаре. Там еще песок такой мелкий, – послушник щелкал пальцами, подбирая слова, – как мука. Ощущение было, что он буквально впитывается в кожу, проникает везде, в том числе и под портянки. От него раны еще больше чесались. Они появлялись здесь… – Владимир задрал подрясник и потыкал пальцем ногу через черные штаны. – …где-то от голени и до колена, покрытые коростами, под которыми копился гной.
Я замер от отвращения.
– И как ты ходил в караулы?
– Так и ходил. Терпел. В госпиталь иногда заглядывал на перевязку.
– Какой только жести нет в нашем мире! – я прикрыл глаза, выдохнул и снова посмотрел на него. – А кормили нормально?