Венера — бесценна,
И скажет:
«Продать не могу».
«А, может, сторгуемся?..»
С риском
Давно Кологривов знаком.
Задумал он
с Папою Римским
Всерьёз потрепать языком.
Безусого Римского Папу
Впервые узрев наяву,
Он принял сначала
за бабу,
Богатую чью-то вдову.
Из тех,
что, напомнив о боге,
На девок продажных плюют,
Но платят,
стары и убоги,
Холопам
за собственный блуд.
Посол был великий психолог,
И знал он в священниках толк:
«Да, будет мучительно долог,
Наверно,
сегодняшний торг».
Беззубо змеилась улыбка —
Улыбка святого отца:
— Вы знаете,
это ошибка,
Что зрите во мне вы купца. —
С сутаны стряхнул осторожно
Соринку
и бросил в камин:
— Венеру купить невозможно.
Она не продажна.
Аминь!
«Неуж поражение?» —
горбясь,
Подумал российский посол:
«Уйти?» —
но упрямая гордость
Взыграла,
и он не ушёл.
Поскрёб пятернёю затылок,
Как делают это в Твери:
«Мозги ж,
а не куча опилок
В башке моей, чёрт побери!»
Единственный правильный выход…
Он есть…
Но каков он и где?
«Иконы холодные!
Вы хоть
Сейчас помогли бы в беде!»
Задумчивый день, увядая,
Заглядывал в щёки окон…
И скорбно
Бригитта святая
Смотрела с одной из икон.
Была она бледной и тощей,
Видать, не противилась злу…
Вот тут-то Бригиттины мощи
И вспомнились, кстати, послу.
И вновь дворянин Кологривов
На Папу глядит свысока,
В усы ухмыляясь игриво,
Руками упершись в бока.
Ему,
как ребёнку, забавно
Плести озорные слова,
И речь его движется плавно,
Как милая сердцу Нева.
Он бает,
что всеми забыты
Под Ревелем,
в келье пустой,
Останки несчастной Бригитты,
Нетленные мощи святой.
Он бает в пылу вдохновенья,
Что счастливы будут в раю,
Коль Папа спасёт от забвенья
Святую Бригитту свою.
Был Папа
хитрее лисицы,
Угадывать мысли умел.
Однако же не согласиться
Он с русским послом не посмел.
Затронута жилка скупая,
Он сделался набожно тих…
— Я… мощи у вас… покупаю…
Во сколько вы цените их? —
А русский спокойно и важно
Погладил седеющий ус:
— Бригитта, она
не продажна.
Её оценить не берусь.
А, впрочем,
мы сделаем проще,
Не ссориться ж нам, старикам…
Сменяем Венеру
на мощи…
Что смотрите так?
По рукам? —
Что в мире смешнее бывает
Обманщика злого того,
Которого вдруг
надувают —
Да как! —
На глазах у него!
Его от досады
корёжит,
Он губы кусает,
сопя,
А вымолвить слова
не может,
Чтоб как-то не выдать себя.
Стоит без движения,
словно
Забывши молитву свою.
А русский:
— Ну что ж,
полюбовно
Подпишем бумагу сию! —
И тут же ему косолапо
Своё он перо предложил.
С каким наслаждением
Папа
Его бы сейчас
придушил!
Ему бы он сунул под рёбра
Клинок боевого ножа…
Но он
молчаливо и бодро
Ему улыбался,
ханжа,
Как будто доволен он небом,
Как будто его не знобит,
Как будто он вовсе и не был
Своим же оружием бит.
Стоял как ни в чём не бывало
«Нетленных» мощей господин.
…Но Римского Папу прорвало,
Когда он остался один.
Фарфором кулак исковеркав,
Любимую вазу разбил…
В тот день
не явился он в церковь,
Впервые о ней позабыл.
Как будто бы вызов бросая
В бездонное небо
Христу,
Дарила Венера босая
Всем людям
свою красоту.
Видением
ошеломлённый,
Забыл Кологривов на миг,
Что он, сединой убелённый,
Давно удивляться отвык.
«О вёрсты!
Их сотни,
их тыщи
До родины.
Боже ты мой!
Как эту бы мне красотищу
Сохранной доставить домой!
По морю?
Но море угрюмо,
Оно предвещает шторма.
Венера не вынесет трюма,
Где сходят от качки с ума.
Умрёт, ударяясь о стены,
Лицо исковеркав и грудь…»
От этаких дум
постепенно
Взяла Кологривова грусть.
Но всё же,
под стать молодому,
Он выпятил грудь колесом:
— Не морем,
так сушей
до дому
Её
на руках
понесём!
. . . . . . . . . . . . . . .
В посконных рубахах,
босые,
Усталые,
как ишаки,
По знойной дороге
в Россию
Венеру несут мужики.
Их брови шевелятся хмуро,
Всклокочены дебри бород…
Несёт мировую культуру
Неграмотный
русский народ.
Он, тёмный,
слепой,
беспортошный
Питомец лишений и бед,
Покуда не знает про то, что
Несёт прозреванье и свет.
Идёт он,
рукою корявой
Венеру прижавши к груди…
Но всё это — присказка, право.
А сказка —
она впереди.
Словно стадо наивных овечек,
Волны ластятся к нашим ногам…
Я и спутник мой, старый газетчик,
По отлогим идём берегам.
И за нами — нескладно, неровно,
То легко, то с великим трудом —
В дальний путь отправляются брёвна
Вперемежку с расколотым льдом.
А на брёвнах гарцуют ребята,
Сжав в могучих ладонях багры,
Гибки, как циркачи-акробаты,
Как солдаты в атаке, храбры.
Сочинить бы мне песню такую,
Как весенняя эта река,
Чтоб неслась эта песня, ликуя,
Про отчаянный труд сплавщика!
Спутник мой
понимающим взглядом,
Брови сдвинув, меня оглядел.
— Знаешь,
песен пока что
не надо.
Много есть и без этого дел.
Предстоит нам большая работа,
Славословие праздное — прочь!
Легче
громко прославить кого-то,
Чем серьёзно кому-то помочь!
Старый мастер сплавного участка
Очень редко без дела сидит.
Ходит хмурый, ругается часто
(Он всегда
на кого-то сердит).
Мастер, мастер! Старания ваши
Не оценит сплавная река:
Простодушные парни-чуваши
По-карельски не знают пока.
Не вчера ли ещё по вербовке
Их сюда привезли, озорных…
Нет у них ещё должной сноровки,
Но она ещё будет у них!
Видишь: юноша, слывший задирой,
Осмелев, в самолюбии злом,
Потрясая багром, как секирой,
По бревну побежал
на залом.
— Стой, негодный! —
волнуется мастер, —
Ведь оступишься!