Забудешь эти самые
Бутылочки с лекарствами.
Не станут больше звать тебя
Медичкой-неудачницей,
Жить будешь после свадьбы ты
В довольстве,
словно дачница! —
От слов таких я сжалась вся,
Как кошка, спину выгнула.
— Не требуется жалости! —
И парня за дверь выгнала.
И снова щёки мокрые.
Наплакалась я досыта.
Вдруг чей-то голос:
— Мог ли я
Твои представить слёзы-то? —
Головина увидела.
Мне стыдно до удушия.
Ах, как себя я выдала,
Поддавшись малодушию!
Но Головин — задумчивый —
Лишь внешне только сердится.
Он — как луна за тучами,
Которые рассеются.
Сутулый, с мудрой проседью,
Всё знающий,
всё помнящий…
— Чего же вы не просите
Совета или помощи? —
Рукой своей единственной
Мои поправил волосы,
И силою таинственной
Повеяло от голоса.
И от всего-то облика
Таким теплом повеяло…
Сомнение, как облако,
Ушло, и я поверила,
Я так ему поверила,
Что скрытности не вынесла
И всё ему поведала
Без хитрости, без вымысла…
Недавно в Ленинграде я
Окончила училище.
Была безмерно рада я,
В себе почуяв силищу.
Не тёплого, да тесного,
Спокойного, да лёгкого, —
Хотелось
неизвестного,
Сурового,
далёкого.
Семейно-философские
Я выдержала прения.
Получены отцовские
Скупые одобрения.
Как мучилась, горела я
В купе от ожидания!..
И вот она — Карелия,
Седая, как предание.
Здесь девочки бедовые,
Отчаянные мальчики
Каменья стопудовые
Катали, словно мячики.
Лесами шли зелёными,
Болотами карельскими,
Шли с хохмами солёными,
Со шпалами и рельсами.
Лишь я одна,
с рецептами,
С красивой авторучкою,
С лекарствами, с пинцетами,
Осталась белоручкою.
В такую несолидную —
В меня — не верят очень-то
И называют Лидою,
Не спрашивая отчества.
Какая незаметная.
Какая я бескрылая!..
Все горести несметные
Головину открыла я.
И снова заревела я.
А он в кулак закашлялся:
— Москва слезам не верила,
И здесь не верят, кажется.
И чтоб впустую, дурочка,
Не плакать курам на смех-то,
Дала бы мне микстурочки
От кашля и от насморка.
Я чувствовала, видела,
Что он схитрить пытается…
Но всё ж лекарство выдала:
Пускай себе
питается…
…А через день
несмелые
Возникли слухи ложные,
Как будто бы сумела я
Чего-то сделать сложное,
Что я себя прославила,
Открывши нечто новое,
И на ноги поставила
Головина больного я.
Отнекиваюсь,
спорю я.
Прошу пресечь…
Но где уж там!
И слухи (вот история!)
Цветут, подобно девушкам.
Звенят они, упрямые,
Вокруг моей лечебницы —
Такие, будто прямо я
Не фельдшер,
а волшебница.
Мои ж опровержения
Встречают возражения:
«Хоть это дело личное —
Не скромничайте. Лишнее».
А Головин по улице
Солдатскою походкою
Проходит, не сутулится,
Любуется погодкою.
Я прямо-таки вздрогнула
От гнева ненасытного.
Его за локоть тронула:
— Послушайте, не стыдно вам? —
А он как расхохочется:
— Какая ты колючая!
Хорошим людям хочется
Увидеть в людях
лучшее!
Они ведь не обидели
Ничем тебя, красавица.
Они тебя увидели
Такой,
какой им нравится.
А быть иною, видимо,
Теперь тебе нельзя уже.
Людей обманешь —
выдеру,
Как маленькую. За уши. —
…С тех пор
с утра до вечера
(Случалось, и до полночи)
Рабочие доверчиво
Моей просили помощи.
Работала до темени,
Не чувствуя усталости,
И не было мне времени
Мечтать о ранней старости.
Как хорошо, что молодость
Упорно не кончается!..
Но снова добрый молодец
Под окнами качается.
Вздыхает, выпив лишнего,
Что горя он не вынесет
(Он всё вопроса личного
Со мной никак не выяснит).
Божится, что за прошлое
Готов просить прощения…
Но мне признанья пошлые
Внушают отвращение.
И отомстил мне вскорости
Он местью долгожданною,
Забыв былые горести
С буфетчицею Жанною.
…Я дни,
недели,
месяцы
Не знаю одиночества,
Уже мои ровесницы
Зовут меня по отчеству.
К чему? Меня не радует
Такое почитание.
Кто за солидность ратует, —
Того глупцом считаю я.
Не увядай же, молодость,
Искристая,
кипучая!
И снова добрый молодец,
В руках кепчонку мучая,
Пришёл в амбулаторию…
От голоса невнятного
Насторожилась…
— Скорую!
Моя жена…
Понятно вам? —
И с чьим-то верным мужем мы
Бежим,
бежим
по скользкому,
Пропитанному стужами
Посёлку Комсомольскому.
Я вижу искажённое
Лицо кричащей женщины.
Глаза умалишённые.
Худые руки скрещены.
Мгновения бездонные,
Мучительные, жаркие…
И вот беру в ладони я
Беспомощного, жалкого,
Лишь только что рождённого,
Смешного, головастого,
Но твёрдо убеждённого
В своём единовластии.
Он первый новорожденный
В глуши скалистой, сосенной,
Пусть будет ему Родиной
Посёлок, нами созданный!
И крикнула хвастливо я,
Волнением объятая:
— Какая я счастливая!
Какая я
крылатая!
Море не любезное,
Не любвеобильное!
Люди мы железные,
Люди мы двужильные.
Мы прошли сквозь полымя
Без поддержки ангельской
И руками голыми
Взяли порт архангельский!
Море своенравное,
Ледяное крошево!
Мы победу славную
Добыли не дёшево.
Не ревнуй, красавица,
Баба деревенская,
В сердце мужа ржавится
Пуля интервентская.
Городская девица,
Хватит ждать-надеяться:
Твой далёкий суженый
Спит в земле простуженной.
Темно в архангельском порту.
Молчат безжизненно лачуги.
Тяжёлый запах,
как во рту
С похмелья вставшего пьянчуги.
Загажен,
обворован порт…
Здесь,
убедившись в полном крахе,
Вчера,
не вымыв пьяных морд,
Бежали интервенты в страхе.
От пуль,
от палок,
от камней
Бежали,
падали,
грозились,
Как конокрады на коней,
На русские суда грузились.
И «Минин»,
ледокол-колосс,
Непокупной и непродажный,