Лирика полностью

Как в рабство угнанный матрос,

Издал последний крик протяжный:

«Моя-а Россия-а, до свида-а…» —

А на борту брюзжал поручик:

— России надобны суда.

Она их больше не получит.

…И «Минин»,

            лёд морской кроя,

Как шкуру белого медведя,

Шёл в незнакомые края,

Покинутой Россией бредя.

Митинги победные

Брюха не насытили.

Рваные и бледные

Ходят победители.

Смотрят озабоченно,

С голода качаются,

Говорят, что «оченно»

Скверно получается:

Гидрой буржуазною

Сапоги повымарать.

А победу празднуя,

С голоду повымереть.

Над голодным городом

Сытый бас оратора:

— Кто пугает голодом?

Бейте провокатора!

Речи бесполезные

И словообильные!

Люди мы железные,

Люди мы двужильные!

Рано ремонтировать

Нашу правду вескую,

Поздно агитировать

Нас за власть советскую!

Мы ее,

       родимую,

Сами в битвах строили

И не отдадим её,

Что б это ни стоило.

Но,

    чтоб завтра

              надолго

Мир цветущий выстроить,

Нам

     сегодня

            надобно

Не подохнуть —

              выстоять!

Нужен хлеб для этого.

Только где он?

             Нет его…

Этой ночью,

           не смыкая глаз,

Теребил он клинышек бородки:

Новая идея родилась.

Новые,

       на лбу его бороздки.

От движений резких Ильича

Тени на стене снуют косые…

Освещает трепетно свеча

Карту исполинскую России.

Север, север,

            дальний порт морской!

Голод в феврале и голод в марте…

Трудно до Архангельска

                    рукой

Дотянуться,

           даже здесь,

                     на карте.

И попробуй, доберись туда,

Хлеб доставь товарищам неблизким!..

Нет дорог,

         не ходят поезда.

Морем?

        Но российские суда

Плавают под знаменем английским…

Новый флот…

            Он так необходим.

Но откуда взять его?

                 Откуда?

Верить в чудеса мы не хотим,

Но спасти нас может только чудо.

Хороши твои сапоги,

Сабля вся твоя в серебре,

Но устали твои шаги, —

Задержись на моём дворе!

Ты зайди ко мне,

Отдохни

От кровавых своих расправ…

На шелковые простыни

Уложу тебя, обласкав. —

Франтоватый головорез

Подбоченился. Он польщён.

Он красавиц таких окрест

Никогда не встречал ещё.

Улыбаясь, за ней идёт

И садится за стол, сопя.

Жадно ест и без меры пьёт,

И снимает мундир с себя.

Саблю — в сторону,

Сам — в кровать

Лёг, почёсывая живот.

— Не пора ли, хозяйка, спать? —

Искривил похотливо рот.

— Эй, хозяйка, ко мне иди! —

Только вдруг отрезвел. Примолк.

Был приставлен к его груди

Беспощадный стальной клинок.

Саблю он опознал свою,

Голос женщины опознал:

— Ты позорил мою семью,

Ты детей моих убивал.

Смертью праведной насладясь

Тех, кто мною был так любим,

Захотел ты ещё сейчас

Насладиться телом моим.

Сабля твой украшала стан,

Покраснела от крови сталь.

С ней пришёл ты в мое жильё,

Так умри же ты от неё! —

Так сказала жена и мать.

И по самую рукоять

В сердце, сжавшееся в комок,

Погрузила стальной клинок.

Поёт Дильбар,

Рубаху вышивает

Она тому, кто так сейчас далёк,

Что песни и ветра не долетают

В те земли, где ступал его сапог.

Поёт Дильбар.

То грустный, то счастливый

Струится голос в утренней тиши.

И на следы иголки торопливой

Ложатся тайны девичьей души.

Рубаха, что с такой любовью шита,

Сквозь все огни и воды пролетит,

В бою отыщет храброго джигита,

И он, ее надевши, победит.

Последние

Стальной иголки взмахи:

Пришить осталось только бахрому.

Дильбар глядит с улыбкой на рубаху,

Сама дивясь искусству своему.

На рукоделье солнце посмотрело,

На нём оставив алое пятно,

И показалось вдруг:

Живое тело

Просвечивает через полотно.

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Без стука в дверь

Вошёл в дохе бараньей

Знакомый почтальон.

Письмо взяла…

Прочла о том, что пал на поле брани

Геройской смертью тот, кого ждала.

Щекой к стеклу оконному прижалась,

Не зарыдав, не опуская рук,

Лишь чаще грудь её заколыхалась,

Как море на крепчающем ветру.

Шагнула к двери,

Распахнула двери

И, торопливо выйдя на крыльцо,

Вслед почтальону крикнула:

— Не верю! —

И просветлело вдруг её лицо.

Рубаха на столе.

Рубаха сшита.

Взяла её, на почту отнесла…

—  Вот мой подарок моему джигиту.

Я жду его, как раньше я ждала.

—  Но он… погиб!..

—  Я знаю. Ну так что же,

Пускай погиб,

Прошу я одного:

Наденьте на него рубаху всё же,

И мне не надо больше ничего.

Он оживёт.

Опять его мы встретим.

Иначе, знаю я, не может быть… —

И люди

Не могли не верить этим

Словам Дильбар,

Умевшей так любить.

…Лежит джигит.

В груди кусок металла…

Но потревожен непробудный сон:

Рубаху, что Дильбар ему прислала,

Надели на него,

И ожил он.

Что это — сказка?

Да, пожалуй, сказка…

Но слушай ты, любимая моя:

Сто раз на мне в боях помята каска,

Но выходил живым из пекла я.

Сто раз на мне свинцом шинель пробита,

Но сквозь огонь и непроглядный дым

В рубахе, что твоей любовью шита,

К тебе вернулся цел и невредим.

Когда,

Вставая,

Целует заря

Озёра, леса, поля;

Когда умывает

Росой лицо

Проснувшаяся земля, —

Тогда,

Оглашая лесную тишь

Гимном души своей,

Вмиг просыпается

Птица зари —

Маленький соловей.

Крылья почистит,

Расправит их,

А потом

Полетит

К другу верному своему,

О котором грустит.

К светлому роднику

Полетит соловей,

К тому,

Которому посвятил

Песни души своей.

Вот и сегодня

Проснулся он,

На зарю поглядел,

Крылья расправил

И к своему

Роднику полетел.

С песней радостной,

Как всегда,

Другу взглянул в глаза, —

Только родник

На этот раз