— Послушай, Валя,
Где нас мало —
там мы нужнее.
Мы поедем с тобою
в тундру,
Городами её застроим…
Ничего,
если будет трудно
Москвичам без Москвы порою. —
Говорил горячо,
как с другом,
Только видеть едва ли мог он:
С непонятным ему испугом
Теребит она лёгкий локон.
С непонятным испугом тронул
Парня девичий локоть нежный,
С непонятным испугом дрогнул
Тихий голос:
— Ну да, конечно… —
И осекся…
И как-то пусто
Стало в парке зеленокустом.
Ветром сосен стволы качало.
Он молчал,
и она молчала…
Так расстались.
К нему под утро
Шла, бессонницею томима.
Щёки бледные —
не от пудры,
Робкий взгляд не в глаза,
а мимо.
— Вот, пришла… Я прошу,
Алёшка,
Если можешь — прости.
Останься…
Светят фары машин в окошко,
Как огни
мелькающих станций…
Чемодан. Он в чехол упрятан.
Всё напрасно.
Решил уехать.
Подбежала
и встала рядом:
— Алексей,
ты напишешь мне хоть?
Посмотрел на неё устало:
— Да, пожалуй.
Ну, до свиданья.
…Круглосуточный шум вокзала,
Однокурсников назиданья.
Голос друга,
в ушах звучащий,
Снова горькие мысли будит:
«Тот, кто в жизни
не настоящий, —
Настоящим в любви не будет!»
И бросает в окно окурки
Инженер в студенческой куртке.
Дым над лесом клубится серый,
Скорый поезд
идёт
на Север.
Стучит колёсами скорый поезд,
Стучит,
как сердце в моей груди…
Жизнь моя —
это вечный поиск
Счастья,
которое
впереди.
…Подо мной
заскрипели нарты.
Ветер
выбелил брови мне…
Слышишь меня,
далёкая Ната,
В тёплой комнатной тишине?
Ты спокойна,
тебе не надо
Кроме этого
ничего,
И понять не сумеешь, Ната,
Ты знакомого своего.
С ним одни тебе огорченья,
И тебе его часто жаль:
То Сибирь —
его увлеченье,
То другая глухая даль.
Берег Баренцева скалистый,
Где земля,
как струна, гудит,
И блокнот его журналистский
Мокнет,
спрятанный на груди.
Счастье…
Ты говоришь о счастье
Соловьином,
в тени берёз…
— Слышишь, Ната,
в снегу сейчас я,
И лицо моё
жжёт мороз.
Но навстречу выходят люди
И, меня затащив к себе,
Мне свои поверяют судьбы
В занесённой пургой избе.
Счастлив я, если людям этим
Я строкою своей помог…
Только много людей на свете,
Только много путей-дорог.
Счастье —
это всегда движенье!
Слышишь ты,
понимаешь ты?
Счастье —
в трудности достиженья
Неприступных вершин мечты.
Забудь, товарищ, про усталость,
Остаток силы собери,
До цели нам с тобой осталось
Шага четыре или три.
Над нами — голубое небо,
Под нами — облаков гряда.
Здесь, на вершине этой, не был
До нас никто и никогда.
Вот озеро.
Красивее на свете
Никто из нас, пожалуй, не встречал.
И на него глядим мы, словно дети,
Попавшие впервые на причал.
В него лесные смотрятся массивы,
В нём — облака и солнце!
И оно,
Пожалуй, потому-то и красиво,
Что всё вот это
в нём отражено.
Солдатик оловянный,
При сабле и ружье,
Стоит, от счастья пьяный,
В игрушечной ладье.
По быстрому теченью
Весёлого ручья
Плывёт по назначенью
Нехитрая ладья.
Солдатик оловянный
Торопится не зря:
Все реки
В океаны
Впадают
И в моря.
А это значит — вскоре
Счастливый капитан
Постигнет тайны моря,
Увидит океан.
И душу растревожит
Там гнев морских стихий,
Там, может быть, он сложит
Отличные стихи.
Мечтая,
Оловянный
Солдатик прикорнул.
Корабль
Не к океану,
А в заводь повернул.
Там тихо-тихо было,
На розовой мели,
Там воду не рябило,
И лилии цвели…
Печально, но когда ведь
Других не видел стран,
То маленькая заводь
Сойдёт за океан.
Слезою оловянной
Солдатик истечёт,
И ложью окаянной
Он правду наречёт.
Но бросят капитаны,
Как прежде, якоря
В большие океаны,
В великие моря.
Ты чистоту душевную пронёс
По жизни,
как в закупоренной вазе,
Брезгливо отворачивая нос
От иногда встречающейся грязи.
Ты мне не враг,
но ты мне и не друг.
У нас различны помыслы и нужды:
Не верю чистоте холёных рук,
Которым счастье созиданья чуждо.
Что желчной старой девы чистота?!
Что чистота
бездумных глаз горящих?!
Что чистота
бумажного листа,
Который не ожил
от слов горячих?
Сегодня день прозрачен и лучист.
Сияет небосвод над Спасской башней…
А воздух —
так живителен и чист…
Привет тебе,
дождливый день вчерашний!
Тротуар занесён снежком…
Ленин в Смольный идёт пешком.
Рыжеват.
Невысокий рост.
Ленин будничен.
Скромен. Прост.
Но везде его узнают.
Руку запросто подают.
Дела просят,
не просят льгот…
Восемнадцатый
трудный год.
…Лет немало прошло с тех пор.
В школе был пионерский сбор.
Зал заполнен:
ни встать, ни сесть.
Стол — под лоскутом кумача…
Трёх людей ожидали здесь,
Лично видевших Ильича.
Обнажив серебро седин,
В зал сначала вошел один.
Сняв в учительской
плащ сырой,
Появился за ним второй.
Третий был на подъём тяжёл
И ко времени не пришёл:
Позвонил он, чтобы за ним
Непременно прислали ЗИМ.
Может статься,
и верен слух,
Что он много имел заслуг,
Много редких и важных встреч…
Но сейчас
не об этом речь.
Наконец, на машине примчась
С опозданьем на целый час,
Он с трибуны о том твердил,
Как пешком наш Ильич ходил.
Возлюбленную разыскивал,
А любящую нашёл ты —
Доподлинную расейскую,
Чьи косы, как солнце, жёлты;
Разыскивал
многоликую,
Различную в зной и в стужу —
Нашёл же любовь великую,
Но вечно одну и ту же.
Искал ты небесной сладости,
Увидел же —
человечность.
Искал ты минутной радости,
Она ж предложила —
вечность.
И ты испугался этого
Удела не для убогих,
Хоть многими и воспетого,