По их же словам, — ты дорог.
Не первый месяц подряд
Об этом они твердят.
Они, как на дереве листья,
Висят на тебе, пока
Им рыжею краской лисьей
Не выкрасит осень бока…
Они покинут тебя, когда
Настанут первые холода…
. . . . . . . . . . . .
Бывают друзья, для которых
Без слов красивых ты дорог.
Не первый месяц подряд
Об этом они молчат.
Как корни, они надёжны,
Которых не видит дуб.
На них опереться можно,
Такие не подведут.
И в радость они, и в горе —
Частица твоей судьбы…
Недаром сохнут дубы,
Когда им обрубят корни.
Феликсу Бухману
Из кустарника вышла,
от лютого холода зла.
Вскинув острую мордочку,
жадно понюхала воздух…
Красноватою змейкой
по льду к полынье поползла…
Было небо над ней
в посиневших от холода звёздах.
Замерзает река,
только там, посредине реки,
В почерневшей воде
обмороженный месяц искрится,
Да вблизи от него
лихорадочно чертит круги
Одинокая утка,
на юг опоздавшая птица.
Три недели назад
на лету ей подбили крыло.
Три недели назад
улетела последняя стая…
Настают холода,
а вокруг непривычно бело.
Отступает вода,
неожиданно льдом обрастая.
С каждым часом всё у́же
седой полыньи полоса.
Птицу больше не греет
пуховая серая шубка…
Красноватою змейкой
юлит по соседству лиса.
Видно, по сердцу зверю
мороза недобрая шутка.
По-собачьи присела
и, лапкой слегка почесав
Белый клинышек шеи,
на детский нагрудник похожий,
Замерла в ожиданье:
в каких-нибудь четверть часа
Зарастёт полынья
ледяною добротною кожей.
Но в минуту, когда
незамёрзшей воды на реке
Стало столько, что впору
исполниться плану лисицы,
Что-то крикнув картаво
на птичьем своём языке,
Окунулася в воду
невзрачная серая птица.
А мороз, наступая,
над ней запаял полынью,
Ветер снегом засыпал…
Как холодно, пусто и немо!..
И лиса, пробираясь
в лесную чащобу свою,
По-собачьи облаяла
звёзды далёкого неба.
В грязи пиджак и брюки,
Первач стучит в виски…
Он долго полз на брюхе,
Таясь по-воровски.
За ближней омутиной
Подслушивал как вор
По-дружески интимный
Утиный разговор.
…Он смотрит онемело,
Приклад в ладони сжат…
Утята неумело
За уткою спешат.
Весь мир —
сплошное чудо
Для них ещё пока.
Едва ли им покуда
Подняться в облака.
Да разве ж дело в этом,
Ведь утка-мать мудра,
А с ней и страх неведом
С утра и до утра.
…Не холодно, не жутко,
Не дрогнуло ружьё.
Была на свете утка —
И больше нет её.
Да жаль, собаки нету,
Чтоб сплавала за ней:
Водица в это лето
Осенней холодней.
Он злую самокрутку
Усиленно сосёт.
Подстреленную утку
Течением несёт.
А там — в бездонной, ясной,
Безоблачной выси
Уже громила-ястреб
Над выводком висит.
Дед-лесничий заплакал, пожалуй бы,
Только слёзы ему не под стать.
Написал бы кому-нибудь жалобы,
Но кому их он будет писать.
Дребезжат над лесами початыми
Электрических пил голоса…
Что поделать:
бумаги с печатями
Разрешили калечить леса.
И задумчивый домик лесничего
Очутился минувшей весной
Не в лесу, среди гомона птичьего,
А на голой опушке лесной.
Но в ночной глухомани таинственной
Ежевесенно слышал старик
На сосне уцелевшей единственной
Глухаря одинокого крик.
И тогда он вставал среди полночи,
Отгоняя тревожные сны,
И натягивал старые помочи,
И снимал дробовик со стены.
Шёл —
и в небо глядел бездонное.
В ствол — патрон, и курок — на взвод.
Шёл и слушал, как птица бездомная
Понапрасну кого-то зовёт.
Как судьбу проклинает лютую,
Встав во весь глухариный рост,
Длинно вытянув шею надутую,
Крылья книзу
и веером хвост.
Унеслась молодёжь глухариная
Токовища другие искать.
Старика же
привычка старинная
Никуда не желает пускать.
В продолжение месяца целого
Дед-лесничий ружьишко таскал.
Сколько раз он его нацеливал!..
Сколько раз он его опускал!..
Сколько раз уходил задумчиво,
Спотыкаясь о рыхлые пни…
Комары поднимались тучами,
Предвещая погожие дни.
Лес убит…
И безгласными судьями
На болоте кончали свой век
Друг на друга похожие судьбами
Птица старая
и человек.
Нам казалось порой, что, по сути,
Всё подробно
Мы знаем о нём.
Мы учились в одном институте,
В общежитии жили одном.
Он всегда одевался опрятно,
Он со всеми беззлобно шутил,
В день стипендии
Он аккуратно
Комсомольские взносы платил.
На собраниях в актовом зале
Он речами сердца покорял
И по просьбе девчат на рояле
Снисходительно вальсы играл.
— Парень наш! — мы в ответ говорили,
— Парень свой! — мы кричали о нём.
Мы в одном общежитии жили,
В институте учились одном.
Как-то раз
Коротали мы вечер,
Книг страницами шумно шурша,
До стипендии — целая вечность,
А в карманах у нас — ни гроша.
Засыпала братва под остроты,
Натянув простыни до волос…
Только мне этой ночью чего-то —
Хоть устал я — никак не спалось.
Ветер властно в окошко стучится,
Шевеля силуэты берёз.
Вдруг…
— Не спится, Володька?
— Не спится…
— Хочешь есть?
— Что за праздный вопрос?!
Наш любимец привстал на кровати,
Весь от света луны голубой.
— Мне посылка…
На всех-то не хватит,
А вдвоём наедимся с тобой.
Он жевал пироги торопливо,
Шумно двигались уши его…
Стало мне нестерпимо гадливо.
Я в ответ не сказал ничего.
Чавкал он, поедая конфеты,
В дальний угол уставивши взгляд,
И, наверное, чавканье это
Разбудило усталых ребят.
Он, краснея, стоял перед нами, —
Человек, не имевший врагов.
Он нас всех угощал пирогами —
Мы не взяли его пирогов.