Они утешают:
— Чего ты ревёшь?
Подумаешь — бросил!
Бывает и хуже…
Они утешают:
— Другого найдёшь,
Ведь ты молода
и красива к тому же. —
Они утешают опять и опять
То ласковым словом,
то строгим и резким,
Как будто бы не с кем покинутой спать,
А ей просыпаться,
покинутой,
не с кем.
По липкой грязи медленно скользя,
Бредёшь ты.
Мелкий дождик в спину лупит…
Такие вечера любить нельзя,
Такие вечера никто не любит.
Темно и беспросветно впереди.
Лишь тот желать такой погоды может,
Кто вынужден границу перейти,
Да тот,
кто руки на себя наложит.
Сутулясь, чертыхаешься, идёшь…
Не бодрствует,
не спит осенний город.
Рукой за шляпу держишься,
и дождь
С намокшей шляпы
падает за ворот.
Ты хмуришься до полной слепоты,
Уродливо приподнимаешь плечи…
И вдруг —
знакомый голос:
— Это ты!
Едва узнала.
Здравствуй!
Вот так встреча!
Как будто бы повеяло теплом.
Распахиваешь мокрую тужурку
И прикрываешь ею, как крылом,
Беспомощную женскую фигурку.
Не зная,
благодарен ли судьбе
За встречу с той,
кого любил когда-то,
Ты предлагаешь ей зайти к тебе
Поворошить задумчивые даты.
— Постой-постой,
так сколько ж лет прошло?
Тогда тебе семнадцать, что ли, было?.. —
И снова вдруг вздыхаешь тяжело,
И снова почему-то зазнобило.
Холодный неуют и тишина…
Ты предлагаешь сесть на чемоданчик.
— А от меня вчера ушла жена…
И вообще я в жизни неудачник.
Я помню, у тебя коса была.
Обрезала.
Похожа на мальчишку…
Ты вроде тоже замужем была.
Ты счастлива?
Молчишь?
Чего молчишь ты?
С годами
после горьких неудач
Стареем
и становимся умнее…
Ты плачешь, да?
Ты плачешь?..
Что же, плачь.
А я вот больше плакать не умею. —
Заговорил бессвязно, как в бреду,
И начал целовать худые руки…
— Оставь меня.
Не надо.
Я пойду.
— Куда пойдёшь?
Домой?
— Пойду к подруге. —
А властный голос,
требуя,
маня,
Настаивает,
просит,
молит, ибо
«Там дождик,
там темно,
а у меня…
Ведь я тебя…
Останешься?
Спасибо».
Внезапно утро хлынуло в окно
Безудержною солнечной рекою.
Да, мудренее вечера оно,
Особенно
когда оно такое!
Проснулись оба,
вдруг помолодев
От утреннего солнечного света.
Не на тебя,
а мимо поглядев,
Она сказала тихо:
— Бабье лето…
Вчерашний день,
из памяти сочась,
Мучительно глядит на вас,
осклабясь.
Поэтому молчите вы сейчас,
Минутную в душе ругая слабость.
А солнце бьёт в окно,
глаза слепя.
Оно растёт,
растёт и тяжелеет.
Её жалеешь ты, а не себя.
Тебя,
а не себя она жалеет.
Ты чувствуешь,
что ты её сильней,
Ты мог бы ей помочь,
не потакая…
А в это время думается ей:
«Он хил душой.
Но я-то не такая!»
Я знаю,
от слепой хандры устав,
Как от изжоги,
пить не станешь соду.
Душа,
как ревматический сустав,
Порою ноет в мерзкую погоду.
Но сколько старых ран ни береди,
В такое утро
хочешь всей душою
Поверить в то,
что жизнь-то впереди!
Всё впереди —
красивое, большое.
Не слишком ли рассказываешь часто
Ты нам о том, как любишь, как любим.
И притчей во языцех стало счастье,
Которое дано всего двоим.
Вот телеграмма.
Там, за дальней далью,
В окне тебе знакомого жилья,
Укутав плечи материнской шалью,
Заплакала любимая твоя.
Я вижу, как она сутулит плечи.
Житьё сейчас ей стало не в житьё…
Ей очень тяжело, но будет легче,
Когда ты будешь около неё.
Спеши к своей любимой! Плюнь на вещи,
На всё, с чем много суетной возни;
Возьми с собой в дорогу сердце вещее,
Любовь свою крылатую возьми.
Что ты стоишь? Чего ты время губишь?
Отходит эшелон… Вагон лови!
Молчишь? Молчишь… Да ты ж её
не любишь…
Как жаль тебя. Не стоишь ты любви.
…С наивным удивлением ребёнка
И с жадностью, присущей старикам,
Глядит на мир печальная девчонка,
Скользят неслышно слёзы по щекам.
Опять на телеграмму не ответил.
Опять сегодня милый не со мной…
А за окном звенит зелёный ветер,
Зелёный ветер стороны лесной.
Небесный купол над лесным прибоем
От серых облаков отяжелел…
«Любимый, что случилося с тобою?
Быть может, ты внезапно заболел?
Быть может, в этом только и помеха,
Ведь ты же быть не можешь подлецом,
Ведь ты ж не мог, любимый, не приехать,
Узнав, что скоро станешь ты отцом?»
Любовь, любовь!
Кто из влюблённых только
Себя не убеждал упорно в том,
Во что и сам не верил… и надолго
Не мог разубедить себя потом.
«Любимый болен… Да… Температура.
Он в забытьи. Он спит тревожным сном.
Он бредит мной, а я-то, дура, дура,
Бог знает что подумала о нём».
И девушка, глаза свои закрывши,
Увидела во сне далёкий дом
Под занесённой первым снегом крышей
И юношу больного в доме том.
Над ним склонилась старенькая мама;
Он матери своей не узнаёт:
В шальном бреду любимую упрямо
Зовёт он. Да и как ещё зовет!
Вот что приснилось девушке
влюблённой,
Заставивши её мгновенно встать.
Плитою до предела раскалённой
Ей показалась белая кровать.
Тот, кто любви бывает слепо верен,
Тот, кто любовь сквозь трудности
пронёс, —
О, тот всегда немного суеверен,
Когда любви касается вопрос.
«К нему, к нему, во что бы то ни стало!
Он хочет так. Он так и говорил!»
Вкруг головы косынку повязала,
Которую любимый подарил.
Скорей, покуда мама не проснулась,
Одеться — и вперёд, к своей судьбе…
Под сердцем что-то больно шевельнулось,
Напоминая властно о себе.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Читатель мой, ни письменно, ни устно
Своей поэмы я не допою.
Читатель мой, мне так сегодня грустно
За героиню юную мою.