Видя на столах знакомую черно-вишневую обложку, Тагерт успокоился. Теперь можно работать как прежде хотя бы до Нового года – отобрать купленные книги у студентов никто не посмеет. Слыша привычные и давно затверженные наизусть фразы, он думал о времени и о Лие. Некоторым мыслям две тысячи лет, некоторым пять, десять, восемнадцать веков. Сколько деревянных построек тех времен истлело, сколько каменных храмов и дворцов обратилось в щебень и пыль. И ни один из выживших не сохранился в первозданном виде. Великие греческие изваяния люди угадывают только по поздним копиям, всегда менее искусным. Прошлое – мозаика утрат, истончившаяся ветхая ткань, где прорех больше, чем нитей. И только слова, немногие, но важнейшие, дошли в том виде, в каком были однажды записаны. Чудо, причина которого в безмолвном согласии немногих людей по поводу всемирной важности «Пира» Платона, од Горация, определений Ульпиана. Сколько поколений сменилось с тех пор, как впервые было дано определение свободы? Сколько людей в каждом поколении оценили эти слова и защитили от гибели? Десять тысяч? Тысяча? Сто? Хотя так ли много подобных слов в его учебнике? Жалкие крохи. Но это крохи высшей пробы, а не пустышки, с важным видом выдаваемые за отголосок вечности.
Пара закончилась, аудитория опустела. Тагерт заметил, что на последней парте кто-то забыл платок или… Он встал из-за стола, подошел поближе и увидел опаленный осенним огнем кленовый листок. На измученной ткани синей ручкой было написано «amor», «carmen»[36], «СГТ» и нарисовано сердечко. Мысли Тагерта тотчас метнулись к Лие. Словно Лия застигла его за чем-то преступным, и он вынужден оправдываться перед ней. Но он любит только ее, а этот листок просто поднимает настроение, он даже не станет думать, кто оставил на парте это осеннее послание.
– Кто дал вам право принуждать студентов покупать ваш словарь? – в голосе завкафедрой за неимением металла звенел цемент.
Гнев Булкиной вызывал недоумение: библиотечных учебников нет с сентября, ни для кого не секрет, что новые книги куплены студентами. Вероятно, кто-то подсказал Галине Мироновне, что именно в принуждении к покупке можно найти криминал.
Раздался звук, похожий на одиночное «ку-ку»: Тагерту пришла эсэмэска – от Лии, конечно. Какая-нибудь глупейшая шутка, они оба их любят.
– Такое право мне дали вы, Галина Мироновна.
– Сергей Генрихович!
– Вы распорядились выбросить из библиотеки бесплатные учебники, рекомендованные, между прочим, государственным комитетом по высшему образованию. Как прикажете выполнять эти рекомендации?
– Да что вы себе позволяете? – Булкина побагровела. – Решением кафедры вам многократно указывалось, по какому пособию должны заниматься учащиеся.
– Кто же виноват, что кафедра поставила себя выше министерства? Пособие студентам выдано. Пусть пособит, если сможет.
Овладев собой, заведующая понизила голос:
– Видит бог, Сергей Генрихович, я надеялась, вы поймете по-хорошему. Но вы по-хорошему не понимаете.
Тагерт неожиданно и некстати расплылся в улыбке:
– Знаете, что замечательно, Галина Мироновна? Что в юридическом вузе вы разговариваете на языке, которым пользуются на большой дороге или в кабинетах Лубянки. И это не грим, не маска. Такое лицо у нашего права.
– А на другом языке до вас не достучишься, Сергей Генрихович. Но университет достучится, поверьте.
– У меня, знаете ли, пара начинается через минуту. – Тагерт поднялся.
– Не задерживаю. – Таким голосом могла бы разговаривать табличка в отделении милиции.
Шагая по коридору, Тагерт чувствовал, что его трясет. Вспомнил про звук в телефоне, на ходу достал трубку из портфеля. На маленьком зеленоватом экране было написано: «Тирли-тирли-солдатирли. Это цитата. Из Гегеля». Прилети записка на предыдущей перемене, дурашливая легкость передалась бы ему. Сейчас он должен быть сильным, чтобы защитить эту легкость. Он должен – притом без слова «должен» – стать и оставаться невозмутимым бойцом. Дрожь понемногу утихала.
Войдя в аудиторию (молочно-фисташковые стены, столы оклеены пленкой под палисандр), он увидел, что студенты обступили его стол. Над головами приплясывали воздушные шары в виде золотых сердечек, а за преподавательским столом сидела Лилия Билялова в восхитительном бальном платье. При виде Тагерта она подскочила и, протянув к нему руки, сказала:
– Сергей Генрихович, а у нас день рождения. У меня!
– Конгратулор[37], – машинально ответил он.
– Можно мы с вами сфоткаемся? Ну, пожалуйста!
Вздохнул, прошел к столу и уселся в сердцевине улыбающегося букета за мгновение до праздничной вспышки. «Безумный день! Цитата из Гегеля».
