«Я паршивая овца из порядочной семьи», – сказала Лия Сереже. Свадьбу назначили на первое декабря. Можно и в ноябре, но уж больно унылое слово «ноябрь». Декабрь – раскатанная ледяная дорожка к новому году. Черненькая наподобие зелененькой. Весь месяц выходит праздничный. И времени побольше. Хлопот хоть отбавляй: заказать и сшить платье, составить список гостей, чтобы бабушкины подруги не перевесили ее друзей (хотя все равно перевесят), придумать туфли, а еще скоро сессия. Если платье сделать лиловым, какие тогда туфли? Хорошо бы золотые, но зеленые. Бывает же зеленое золото? А если черная кожаная куртка, шорты, сапоги и черная кепка с вуалькой? Или красное кимоно?
Почему-то сомнения выглядывали именно в те моменты, когда она думала о вещах не главных. Не о переезде к Сереже, не о детях, не о свадьбе даже, а о туфлях, о прическе, о музыке. Еще не поздно отложить. Не отменить, нет. В конце концов, если это необходимо вообще, то будет необходимо и весной. К тому же весной можно выйти из машины и гулять в платье среди зелени, деревьев, цветов.
Насколько сильно Сережа любит ее? Кажется, сильно, но как понять, что это та самая сила? Как поверить, что это навсегда? Анька Шихматова год назад вышла замуж за однокурсника, влюбленного насмерть, а неделю назад развелись и теперь видеть друг друга не могут. И дело не в Аньке, даже не в Сережиных чувствах. Как это все устроено в мире, что если ты одна, никто на тебя не посмотрит, но стоит влюбиться, начать с кем-то встречаться, все вокруг прозревают и вдруг понимают, какая ты прекрасная-желанная. Шизарня! Лычкин каждый день таскает ей конфеты. Олег и Веревкин порхают кругами, как шмели, все уши прожужжали своими шутками. А вчера опять нагрянул Саша Студеникин. Дома были только она и бабушка. Как он всегда подгадывает со временем? Лия подозревала, что без бабушки тут не обошлось, хотя та, разумеется, не признается. На чьей она стороне? На Сережиной? На Сашиной? Лия как-то прямо задала бабушке этот вопрос. Бабушка ответила коротко: «На твоей».
Она окунула нос в середину букета маленьких белых роз. Цветы ничем не пахли, словно искусственные. Хотела их выкинуть, да рука не поднялась: розы-то чем виноваты? Но розы – ладно. Саша Студеникин совершил нечто такое, от чего просто невозможно отмахнуться. Лия почти ненавидела его – именно за то, что он никак не хотел уместиться в масштабы заведомо более скромные, чем масштабы их с Сережей романа.
Когда ей было четырнадцать, она прочитала Исэ-моногатари, затем «Тысячекрылого журавля», «Дикий плющ»[38]. Ей снились сосны на краю скал, храм Дайтокудзи, Большой Будда в Наре, прогулка через черное озеро по круглым камням. Она испещряла тетради воображаемыми иероглифами и профилями японских красавиц. Словом, Лия мечтала о Японии и готова была часами говорить о своей страсти. К восемнадцати годам увлечение поостыло, но до сих пор на дни рождения ей дарили веера, томики японской поэзии, порошковый чай. Любовь к горным туманам и поэзии Басе не мешали подростку-Лии оставаться фанаткой группы «Алиса», носить косуху с заклепками, ботинки-гриндерсы, красить ногти черным лаком.
Кончиками пальцев она погладила белые тугие лепестки, вздохнула: неужели и у нее теперь есть такое прошлое, как у бабушки, о котором можно вспоминать как о прекрасной утрате? Открыв сумочку, сквозь коробочки, баночки, блокноты, футлярчики, она добралась до конверта из золотистой рисовой бумаги. Конверт уже немного помялся. Лия еще раз вздохнула и вынула из конверта твердый продолговатый билет: Москва – Токио, тридцатое ноября. Время красных кленов на островах. Сердись, не сердись на Сашу Студеникина, а это поступок: купить два билета в страну, о которой она так долго мечтала, и преподнести подарок накануне свадьбы. Не свадебный подарок. Отчаянный жест и ход ва-банк. И что ей делать? Рассказать ли Сергею? То есть, конечно, она расскажет, но как это будет выглядеть? Как предложение принять вызов и сделать ответный шаг? Она не собиралась уходить к Саше, что бы тот ни предложил. Но разве она не заслуживает таких отчаянных, красивых жестов? Вдруг ей представился склон горы и красное облако кленовой кроны. Неужели она никогда этого не увидит?
Лия подошла к письменному столу, опустилась на колени. В двух ящиках левой тумбы хранились ее сокровища из прежней жизни: веер из Японии, японско-английский разговорник, резиночки, бусы, железный паук на серебряной цепочке – дурацкие подарки подруг и поклонников. Поминутно вздыхая, она доставала и разглядывала то брошь в виде разбитого граната, то вусмерть изрисованную тетрадь по математике за девятый класс, то пачку сигарет. Вдруг из залежей грусти выпрыгнула пластиковая коробочка с магнитофонной кассетой. Лия покачала головой, раскрыла исцарапанную коробочку, достала кассету и вставила в магнитофон Aiwa, годами пылившийся на полке. Загорелись марганцево-розовые лампочки, динамики щелкнули, и время мгновенно перемоталось на четыре года назад.
