— Я хочу, чтобы меня ценили не за приданое и положение в обществе, а за острый ум и красоту, и чтобы жених видел во мне не просто выгодную партию, а родственную душу и ценил мои таланты, — ответила она, стараясь придать голосу безразличный тон.
— Глупости, Цинмэй! — воскликнула Циньян. — Гао Шаньцы — прекрасный выбор! Он богат, влиятелен и…
— …и его отец — важный чиновник, — подхватила Циньдянь. — Ты должна подумать и о своей семье, Цинмэй. Этот брак принесет нам всем большую пользу.
Цинмэй снова пригубила чай, стараясь скрыть раздражение за напускной улыбкой. Как они могут быть так ослеплены богатством и положением Гао Шаньцы? Ей было тошно от их вечной лести и комплиментов. Будто она сама не понимала, что её выдают замуж ради укрепления семейных связей и увеличения капитала!
Цинмэй поставила чашку на стол, фарфор звякнул, нарушая благодушную атмосферу. Она подняла глаза на тётушек.
— Вы думаете, он правда ценит меня? — тихо спросила она.
Тётушки переглянулись, обмениваясь нечитаемыми взглядами. Потом старшая, тетушка Циньян, мягко коснулась её руки.
— Цинмэй, девочка, — проговорила она, — ценность женщины не измеряется в шелках и украшениях, а в умении хранить очаг и дарить тепло.
Младшая тётушка, более прямолинейная, добавила:
— Мужчины, дитя мое, существа простые. Если ты заботишься о нём, если дом его полон уюта и покоя, он будет ценить тебя.
Цинмэй нахмурилась. Слова тётушек казались ей устаревшими, словно выцветшая парча. Она хотела чего-то большего, чем просто быть хранительницей очага. Ей хотелось, чтобы её ценили за ум, за талант, за ту искру, что горела в её душе! Но как объяснить это женщинам, чья жизнь прошла в тени мужских амбиций?
Взгляд её упал на расписную ширму в углу комнаты. На ней была изображена женщина, играющая на гуцине. Ее пальцы легко касались струн, и казалось, что мелодия льется прямо из ее сердца. Цинмэй вздохнула. Вот кем она хотела быть — свободной, талантливой, ценной самой по себе!
Тётушки не могли сказать ей правду о том, что Цинмэй не очень-то красива, лишена дарований и ума, и продолжали уверять племянницу в её несуществующих достоинствах. Их ложь, как мягкий шелк, окутывала ее, убаюкивала, не давая почувствовать жесткую реальность мира. Мира, где ценится изящество, остроумие и проницательность, а не наивные грезы о несуществующих талантах и недостижимом величии.
Цинмэй жила в коконе иллюзий, пропитанном горькой фальшью. Ее дни проходили в бесплодных попытках проявить талант. Она пыталась рисовать, но краски ложились уныло, лишенные живости. Она пробовала играть на цитре, но пальцы неуклюже спотыкались о струны, извлекая лишь нестройные звуки. Она писала стихи, но образы выходили банальными и невыразительными.
Тётки прекрасно знали, что пробка никогда не станет свинцом, и всегда будет плавать по поверхности. Искать искру таланта в углях посредственности — занятие столь же бесплодное, как попытка высечь пламя из воды. Попытки превратить бездарность в одарённость сродни алхимическим опытам по превращению свинца в золото. Можно сколь угодно долго полировать деревяшку — она никогда не приобретет твёрдость и блеск драгоценного камня.
Однако обе тётки прекрасно знали и другое: в доме Сюань они обе — приживалки, и их благополучие напрямую зависело от благорасположения их сестрицы Сун Циньин и её никчёмной дочки.
Между тем голос госпожи Сун Циньин слышался теперь с конюшни. Она говорила с Сюань Лунцао, чей голос Лис теперь безошибочно опознал.
— Я не желаю больше видеть его в доме. Делай что угодно, но Сюань Си не должен вернуться в дом.
— Не волнуйтесь, госпожа. Он не вернётся. В десяти ли отсюда на горном спуске я напугаю его кобылу, и сброшу его с Чёрного уступа. Надо только подгадать, чтобы на дороге никого не было. И потому лучше выехать пораньше.
— Хорошо, но проследи, чтобы он был мёртв.
— Не волнуйтесь, госпожа, всё будет в порядке.
Лис, наслушавшись разговоров, задумался. Сюань — странное семейство. Он хотел отмстить им, но оказывается, ничего делать и не надо: чёрные замыслы этих людей сами погубят их, ведь алчность затмила их разум, а гордыня безумна. Раздоры и подозрения разъедали их изнутри, каждый видел в другом врага и предателя.
Скромное, почти незаметное семейство, поднявшееся из нищеты благодаря удачной сделке и капле везения, но удача переменчива. Жаль, что род Сюань забыл об этом в погоне за властью и богатством. Они плели интриги, предавали близких, шли по головам. И вот теперь, когда они достигли вершины, их империя начала рушиться под собственной тяжестью.
Лис подумал, что может наблюдать за ними со стороны, как за змеями в террариуме, ожидая момента, когда они начнут уничтожать друг друга. Наблюдать, как зло пожирает само себя. Впрочем, опомнился Лис, он и забыл, что он теперь — Сюань Си, и половина злобных помыслов этой семейки направлена против него самого.
Но Лис не намерен был умирать. Он вообще-то был святым-бессмертным.
