Эмма не виделась с ним, пока не вернулась в Оксфорд на экзамены, да и тогда не раньше чем сдала последнюю работу. Когда она вышла из экзаменационного зала, ее жених ждал на верхней ступеньке с бутылкой шампанского в одной руке и парой бокалов в другой.
– Ну, справилась? – спросил он, наполняя ее бокал.
– Не знаю, – вздохнула Эмма, глядя на толпу девушек, выходящих из экзаменационного зала. – Я даже не представляла, во что ввязалась, пока не увидела, сколько их тут.
– Что ж, по крайней мере, тебе есть на что отвлечься, пока ждешь результатов.
– Осталось всего три недели, – напомнила Эмма. – Более чем достаточно, если ты вдруг передумаешь.
– Если ты не получишь стипендии, то мне, возможно, придется пересмотреть решение. Нельзя же допустить, чтобы меня видели в обществе обычной студентки.
– Тогда если получу высшую, то пересматривать буду я – поищу себе ровню.
– Дикинс по-прежнему свободен, – сообщил Гарри, подливая ей шампанского.
– К тому времени будет поздно, – сказала Эмма.
– Почему?
– Потому что результаты должны объявить в утро нашей свадьбы.
Бо́льшую часть выходных Эмма с Гарри провели в тесном гостиничном номере и если не занимались любовью, то бесконечно обсуждали детали предстоящей свадьбы. К вечеру воскресенья Эмма сказала Гарри:
– Мама ну просто на высоте, чего я совершенно не могу сказать об отце.
– Как по-твоему, он вообще появится?
– О да. Мама уговорила его прийти, но он по-прежнему против нашей свадьбы. А что слышно от Смоленого Джека?
– Он даже не ответил на мое последнее письмо, – ответил Гарри.– А ты слегка пополнела, милая, – сказала мать Эммы, пытаясь совладать с последней застежкой на спине свадебного платья дочери.
– Мне так не кажется, – ответила Эмма, критически осматривая себя в зеркале.
– Потрясающе, – вынесла свое суждение Элизабет, встав позади, чтобы полюбоваться нарядом невесты.
Они несколько раз ездили в Лондон, чтобы платье подогнала по фигуре мадам Рене, владелица небольшой модной лавки в Мейфэре, к услугам которой, по слухам, прибегали королева Мария и королева Елизавета. Мадам Рене лично наблюдала за каждой примеркой, и традиционное викторианское шитое кружево на шее и по кромке вполне естественно сочеталось с новинкой – шелковым лифом и юбкой-колоколом в стиле ампир, вошедшими в моду в этом году. Маленькую кремовую шляпку в форме капли, как заверила их мадам Рене, в следующем году станут носить все модницы. Отец Эммы высказался по этому поводу лишь единожды – когда увидел счет.
Элизабет Баррингтон глянула на часы. Без девятнадцати минут три.
– Спешить незачем, – сказала она Эмме, когда в дверь постучали.
Она была уверена, что повесила табличку «Не беспокоить» на дверную ручку, и велела водителю не ждать их раньше трех. На вчерашней репетиции дорога от отеля до церкви заняла семь минут. Элизабет рассчитала все так, чтобы Эмма прибыла с легким опозданием.
– Пусть они несколько минут подождут, только не давай им повода для беспокойства.
В дверь постучали снова.
– Я открою, – сказала Элизабет и подошла к двери.
Молодой посыльный в нарядной красной форме протянул ей телеграмму, уже одиннадцатую за этот день.
– Мне велели передать вам, мадам, – сообщил он, когда она уже собиралась закрыть дверь, – что это важно.
Первым делом Элизабет подумала: в последнюю минуту кто-то хочет сообщить, что не приедет. А если так, то придется пересаживать гостей за главным столом на приеме. Она вскрыла телеграмму и прочла.
– От кого это? – спросила Эмма, сдвинув шляпку еще на дюйм и усомнившись, не чересчур ли это смело.
Элизабет протянула ей телеграмму. Прочитав ее, Эмма разрыдалась.
– Поздравляю тебя, милая, – сказала мать, достав из сумочки носовой платок и вытирая ей слезы. – Я бы тебя обняла, но боюсь помять платье.
