Как же Иниго?
Мимо проносится командир Кристен с яростным криком. Чавкающие звуки.
В ушах нарастает звон, обруч боли стянул виски.
Что с ним?
Я рвусь, я почти рычу, и от напряжения голову еще сильнее сдавливает обручем. Что-то словно лопнуло – и наконец-то я вскакиваю на ноги, обнажаю меч и вижу все ясно, кинематографично четко. Эжена и командира Кристен теснят, но они отбиваются от пятерых нападающих, капитан Вильям прямо передо мной умело отражает удары мечом, но и он против троих. На другом конце улочки я вижу Киру, сражающуюся сразу с двумя.
Сзади слышатся приближающиеся крики, быстро оборачиваюсь – Дженнифер бежит к нам, ее сабля обнажена, а за ней десять матросов.
Внезапно нападающие нелепо поднимаются в воздух, дрыгают ногами и руками, кричат.
Меня опаляет и ослепляет – в землю ударяет столб пламени, я вижу знакомый силуэт. Проскользнула странная мысль, что деревня вся из деревянных домов, а пожарные машины вряд ли водятся в этих краях. Но капитан Кроссман, конечно, все потушит.
Все решается за мгновение: Дэниел сжимает кулак, некромантов охватывает пламя, они истошно кричат, а затем пепел осыпается на наши головы. И он пропадает в столбе пламени.
Я делаю глубокий вдох и кашляю.
Иниго.
Громкий, полный отчаяния крик раздался в трех шагах от меня. Я смотрю вниз. Что-то холодное растекается в желудке.
Кристен сидит на земле, прижимая к себе Иниго, и поглаживает, похлопывает его по плечам, словно ребенка. Его рот открыт, лицо измазано кровью.
– Мой брат… Он мертв.
Бо
Утром я зашла к Мастину. Вик поручил мне передать травы лекарю. Услышав скрип двери, он быстро отцепил взгляд от стола с колбами, но при виде меня недовольно фыркнул.
Я улыбнулась ему и, дохромав до стола, положила три мешка с травами. Конечно, это выходило медленнее, чем у других, но я давно привыкла к своим поломанным, как сухие ветви, рукам. Затем отработанным движением – сколько лет я это делаю – вытащила блокнот с ручкой и написала:
Вик сказал: нужно несколько мазей к вечеру.
Мастин бросил взгляд на записку, а затем, всплеснув руками, раздраженно бросил:
– И что там опять?
Стражи получили раны во время испытания нового оружия.
– Ну, если здесь их нет, значит, ничего страшного. И прямо к вечеру? А сколько баночек?
10—15.
– Вик! Проклятый, у меня что, других дел нет… встречу его и… – Мастин широко раздул ноздри и сердито зашумел склянками на столе.
Вик – завхоз крепости – частенько досаждал Мастину. Один старался держать все под контролем и при любом удобном случае рвался сделать ревизию да подсчитать все лекарства, а другой упорно не пускал его на свою территорию с криком про мужлана, ничего не смыслящего в науке. Каждый раз это вызывало неизменную ухмылку у Вика – его покрытое шрамами и уже отнюдь не молодое лицо ветерана становилось от этой ухмылки еще более зловещим, но Мастина это совсем не пугало, а даже еще больше раззадоривало. Дошло до того, что при встрече они здоровались с натяжкой: один показательно закуривал, а другой язвительно желал не подохнуть через год-другой.
Всех в крепости изрядно веселило это противостояние. А я любила обоих. Они так хорошо относились ко мне!
Можно посмотреть на садик?
Он опять фыркнул.
– Давай ползи в оранжерею, – все же пробубнил он через четверть гонга.
Мое сердце быстро забилось, и я захромала к двери в оранжерею – слева. Толкнула плечом и…
Вот он, цветущий, сияющий мир.
Оранжерея находилась на огромном крытом стеклянном балконе, искусно замаскированном под стену крепости – никто из гостей или проезжающих мимо не мог даже заподозрить, какое богатство скрывается за темным стеклом.
Здесь были собраны достаточно редкие экземпляры. Повсюду стояли таблички с корявыми надписями: лекарь не отличался хорошим почерком. Грядки разбивали несколько дорожек, а посередине находился стол с инструментами. Но мой взгляд сразу же натыкался на один-единственный цветок в дальнем углу оранжереи – цветок моего рода. Я медленно подошла к нему и сжала лоскуток ткани в кармане – на нем был вышит такой же цветок. Мама отдала мне его в катакомбах. Я наклонилась вдохнуть аромат.
И мысли, пронзительные мысли, промчались яркими солнечными пятнами: драконы, заточенные в катакомбах. Грязь. Холод. Я тяну руки к маминой шее и, несмотря на ужас вокруг, звонко смеюсь. Она слабо улыбается мне в ответ.
Вот я уже постарше и задаю маме вопросы, от которых ее лицо становится грустным. Она украдкой вытирает слезы. Отца уже нет с нами.
Вот император ведет меня в свои покои. Я счастлива. Он благосклонен ко мне, учит читать и писать, дарит бумагу и мел для письма. Мама каждый раз плачет, когда меня уводят.
