Мамы нет рядом: она умерла какое-то время назад. Годы или месяцы прошли – не знаю. Я глажу округлившийся живот. Нас становится все меньше. Император редко навещает меня, а если и приходит, то постоянно не в духе.
Но я продолжаю верить ему.
Я лежу на полу, это какое-то помещение в катакомбах. Из моих губ вырываются стоны, а низ живота пронзает дикой болью. Все тело горячее и скользкое. Приходит какая-то женщина, и от ее рук становится легко-легко. Я слушаю ее указания, и через какое-то время раздаются шлепок и детский крик. Мне дают приложить малыша к груди. Он такой красивый…
Она забирает его у меня и отдает императору. С шуршанием и треском из земли вырываются корни и молниеносно обвивают женщину. Она поднимает руки и силится закричать, но руки и рот уже обвиты, слышится хруст, и она полностью обмякает. Я хочу закрыть глаза и не могу. Хочу крикнуть и молчу.
Вот меня ведут на корабль. Ночь. Я вижу все хорошо. Наша раса вообще видит хорошо в темноте: то ли долгое заточение сказалось, то ли от рождения. Я не знаю…
– Бо, тебе надо уходить. Сейчас придут на процедуры стражи, сама понимаешь, лучше им тебя не видеть.
Я вздрогнула и неловким движением вытерла мокрые щеки. Мысли настолько поглотили меня, что я не заметила, как близко подошел ко мне лекарь.
– Хочешь, я тебе нарву букет из этих цветов, – тихонько, словно себе под нос, спросил он.
Я поспешно замотала головой и, достав блокнот, написала:
Спасибо. Не стоит ради моего желания восхититься ими срезать даже такую жизнь. Пусть растут и радуют глаз тут… живые.
Мастин посмотрел на листок, мягко кивнул мне и хлопнул по плечу. А затем показал рукой на дверь:
– Иди.
Я вышла от Мастина и потихоньку пошла вдоль стены прямо в обеденный зал. Там я убиралась до четвертого гонга, пока Вик не давал мне новое поручение. Отзвучал только один гонг, стражи завтракали полгонга – сейчас тут никого не было. Но как только я достала ведро и тряпку, в обеденный зал вошел, озираясь, незнакомый мне страж. И завидев меня, грубо сказал:
– Эй, ты. Тебя вызывает старшина.
Я поспешно достала блокнот из передника и стала писать:
Мне нужно помыть полы в столовой.
Показала ему, но он даже не стал смотреть.
– Мне неважно, что у тебя там. Это был приказ!
Он резко схватил меня за плечо и потащил за собой. От неожиданности у меня выпал блокнот, я попыталась вырваться, но хватка у него была железной.
Мой блокнот остался на полу.
Страж грубо втолкнул меня в кабинет старшины, я пробежала по инерции пару шагов, но не упала. Плечо болело. Я выпрямила спину – на меня с надменным видом смотрел старшина. В белоснежном костюме и вальяжно рассевшийся в своем кресле. На его лице читалось легкое недовольство, а постукивающий по столу палец выдавал нарастающее раздражение. А возле окна стоял господин Костераль.
– Не знаю, почему именно ты привлекла его внимание, мелкое отродье. Но благодаря тому, что Костераль выполнил мою маленькую просьбу, он может сделать тебе подарок, – с раздражением отчеканил он.
Я непонимающе уставилась на господина, а потом на стол – написать вопрос без блокнота невозможно, но, может быть, старшина разрешит взять листок и ручку? Костераль стал медленно подходить ко мне. Я невольно сделала шаг назад. Со стороны старшины послышалось фырканье.
– Давай без спектакля. – И бросил господину: – Справишься за треть гонга?
Тот холодно ответил:
– Это займет ничтожно мало времени.
Он взял пальцами мой подбородок. Я наизусть знала это движение. И шепнул:
– Будет больно.
Два раза я теряла сознание. Место, где был отросток, нестерпимо жгло, боль была настолько яркой, настолько обжигающей, настолько… Слезы безостановочно текли по щекам, я пыталась схватиться за его руки и оттолкнуть, но господин Костераль держал крепко. Из горла рвался не крик – хрип и какое-то рычание. В миг, когда боль прекратилась, я поняла, что хватаю ртом воздух, как рыба. Рот наполнился слюной и чем-то тяжелым, распухшим… оно коснулось щеки и неба, царапнуло по зубам, и я поняла, что ко мне вернулся язык. Краем глаза я заметила, что старшина с непередаваемым интересом наблюдает за нами.
Господин провел пальцами по шее. Легкий холодок прикосновений сменился жаром, спускавшимся все ниже и ниже и охватившим в конце концов все тело. Из горла вырвался крик. Боль была еще сильнее, чем при отращивании языка, – кости с хрустом вставали на место. Я опять потеряла сознание. Господин Костераль не давал мне вырваться. Наконец боль отступила, я вздохнула и утерла слезы пополам с соплями, с непривычки заехав себе по щеке: здоровые руки еще плохо слушались.
Я стояла, крепко стояла на прямых ногах.
– Теперь ты можешь говорить, – тихо сказал Костераль.
Опухший язык плохо слушался, но все же я смогла медленно ответить:
– Спасибо…
