Лисьи броды полностью

Я смотрю на человека, который вышел из «виллиса». Деревянной походкой он шагает к нам по мосту. Он несет какой-то продолговатый предмет.

– Это место проклято… – Аристов мечтательно улыбается и вдыхает полной грудью, как будто для него целителен здешний воздух. – Я пришел сюда за малым: за несколькими жалкими каплями киновари – и за тобой. Но это место… гиблое место! Оно даст мне гораздо больше. Теперь я чувствую – у меня же нюх на чудеса, ты это знаешь, мой мальчик! – да, я чувствую: здесь даос. Мастер Чжао. Он в этом городе. Так что план поменялся: возьмем даоса – и живой воды у нас с тобой будет не жалкая склянка, а сколько угодно.

– Нет никаких нас с тобой! – я чуть не попадаюсь в ловушку, чуть было не встречаюсь с ним взглядом, но вовремя себя останавливаю.

– На меня смотреть, я сказал! – На секунду он теряет самообладание, но тут же берет себя в руки и добавляет тихо и вкрадчиво: – Я слышал, Юнгер тут расстреливал старых китайцев, чтобы найти среди них бессмертного Мастера… А я пойду еще дальше. Я расстреляю весь город. Мужчин и женщин, стариков и детей – мы будем их убивать, пока не найдем того, кто сильнее смерти… Смотри мне в глаза. Я хочу, чтобы ты мне верил. Это не пустая угроза.

Я смотрю на человека, идущего по мосту. Теперь я вижу его лицо. Это Пика. У него пустые кукольные глаза. Это характерная пустота. Такая бывает, когда ты подчиняешься чужой воле. Когда ты лишен души – или, в случае Пики, душонки.

Его правая рука почему-то в старинной кольчужной перчатке. Он подходит, встает рядом с Аристовым и застывает. Недочеловек. Недорыцарь. В стальной, покрытой патиной пятерне Пика держит мегафон.

– Ты сделал ошибку, когда его отпустил, – полковник Аристов оглядел Пику презрительно, но вместе с тем ласково, как папа Карло вырубленного из гнилого ствола Пиноккио. – Недопустимо. Непрофессионально! Это я тебе, Макс, говорю как учитель. Нельзя оставлять свидетелей. А впрочем, все к лучшему. Теперь я тут. А из твоего Пики получилась отличная кукла. Так ты с нами, Макс? Хочешь, я подарю тебе эту куклу?

Я смотрю полковнику Аристову прямо в глаза – они цвета ледяной осенней воды в Лисьем озере. Зверю нельзя смотреть в глаза дрессировщику, если он не желает ему подчиняться. Но зверь может взглянуть в глаза зверю. Я ловлю его взгляд, когда он этого больше не ждет, и я ловлю в этом взгляде пытающегося скрыться, занырнуть на дно зверя. И я говорю:

– Слушай сюда, учитель… создатель. Нас достаточно много, чтобы какое-то время сопротивляться. Ты не способен управлять своей армией кукол долго, ты не сможешь бесконечно их держать в одиночку. Поэтому ты зовешь меня в помощь, не так ли? Но я – с ними. Это мой город. Тут мои люди. А ты устанешь – и твои куклы снова станут людьми. Не твоими. Ты проиграешь, учитель.

Он улыбается – или, может быть, просто скалится.

– Мальчик мой, ты даже не представляешь, на что я теперь способен.

Когда два зверя, два хищника перед схваткой смотрят друг другу в глаза, схватка может и не начаться. Тот, кто слабее, опустит взгляд и уйдет. Этот слабый зверь – я.

Я разворачиваюсь и иду по мосту к своим. Он мог бы выстрелить мне в спину или приказать Пике выстрелить, но я хорошо его знаю. Для него это слишком скучно, просто, банально. Он не стреляет мне в спину, он бросает в нее слова:

– Ты правда веришь, Макс, что эти люди вон там – твои? Они ведь даже не знают твоего настоящего имени.

Я иду. Я не оборачиваюсь.

– Когда они поймут, кто ты, тебе тоже придется держать их, сделать их куклами! Две кукольных армии, Макс, представь! Только я более опытный кукловод!

Я иду к своим. Я молча иду к своим.

Его голос меняется – становится громовым, чеканным и грозным. Этот голос теперь слышат все, а не только я, потому что он говорит в мегафон:

– Товарищи бойцы и офицеры Красной Армии! Я – комиссар, полковник госбезопасности Глеб Аристов. Вы должны узнать правду. Человек, чьим приказам вы подчиняетесь, называет себя капитаном СМЕРШ Степаном Шутовым. Но он лжет. Этот человек – оборотень, он изменник Родины, фашистский шпион, беглый заключенный, враг народа, диверсант Максим Кронин! Настоящего капитана Шутова он подло убил и явился к вам под его личиной с вредительскими целями. Товарищи советские воины! Ваш священный долг – выйти из подчинения перевертыша и шпиона, сложить оружие и пропустить нас в город. В этом случае никто, кроме Кронина, не пострадает. В противном случае мы вынуждены будем применить силу! Даю вам час.

Я схожу с моста. Я смотрю на своих, а они смотрят на меня. Смотрит Пашка, нелепо отвесив челюсть. Смотрят рядовые бойцы. Смотрит сапер Ерошкин – как всегда, скорбно, но теперь еще с осуждением, будто он пришел на поминки, а покойника подменили. Смотрит снайпер Тарасевич из-за заброшенной фанзы, и смотрит дуло его винтовки. Лейтенант Горелик смотрит – и смотрит его ТТ:

– Ну, что скажешь, капитан, – или кто ты есть?

Я подхожу к лейтенанту. Я ловлю его взгляд, но я его не держу. Я говорю не как дрессировщик со зверем, а как человек с человеком: